Книга Нелюбушка, страница 101 – Даниэль Брэйн

Я кивнула мужикам, улыбнулась, я крепилась, но кто бы знал, в какой прострации я пребывала. Софья там с человеком, который однажды ее едва не убил. Не в пьяном угаре, не в ссоре, а… меня передернуло, я не могла даже вообразить, какие обстоятельства на меня лично повлияли бы так, что я разговаривала с садистом, словно ничего не случилось.

Какие обстоятельства были у Софьи?

– Собирайся, – хрипло сказала я побледневшей сестре. – Поедешь в Соколино.

– На пепелище? – вздернула нос Наденька, губы сжались в бледную невидимую полоску. Она здорово уступала мне в красоте, не то чтобы мне досталась внешность, в которой нечего усовершенствовать толковому пластическому хирургу, не то чтобы я могла посоперничать с Настей.

Я приготовилась беспардонно на сестру наорать, но Наденька решила не обострять, что очень благоразумно.

– Устроишься у кого-нибудь из баб, – отмахнулась я. Мне было не до чужих рухнувших хрустальных замков, к тому же из дома донесся не то вскрик, не то визг, все закрутили головами, но звук не повторился. – Пока… – Нет, акцентировать внимание на князе сейчас – последняя глупость. – Пока я не решу, что делать дальше. Я говорю о нашем наследстве.

Наденька вздохнула, и хотя я нарочно бросила пробный камень, проверяя, что сестре может быть известно о махинациях матери, поморщилась страдальчески и слишком натурально, чтобы я заподозрила игру.

Или я ее недооценила и она намного умнее, чем кажется.

– Наше наследство – десяток никчемных баб, – проворчала она, кусая губы. – И родительские долги.

Она демонстративно смахнула несуществующие пылинки с платья, отказанного ей с княжеских щедрот. Как Наденька подношениям княгини ни кривилась, какую брезгливую гримасу ни корчила, я лишь ухмылялась – изрядно поношенная повседневная тряпка из сундуков Софьи дороже лучшего бального платья, которое эта мелкая дрянь успела поносить за свою короткую жизнь.

– Будешь артачиться, прикажу отвезти тебя силой, – пригрозила я, – а бабам накажу тебя запереть. И если ты полагаешь, что моего приказа ослушаются… впрочем, проверь. Вон пошла, и чтобы через двадцать минут была готова.

Не дожидаясь, пока Наденька соберется с силами на скандал, я подошла к мужикам, велела приготовить коляску, потом ушла в дом, напоследок кинув на бледнуюот гнева сестру быстрый взгляд.

Меня поджидали Степан и, как ни странно, дед Семен, которого я видела редко – он бодрствовал в основном по ночам, обходя вверенные владения с колотушкой.

– Барыня, – учтиво позвал меня Степка, потому что я собиралась уже пройти мимо. – Барыня, вы не нашли, что искали?

Я остановилась, Степка выставил вперед руки, смекнув, что я на него спущу всех полканов.

– Не серчайте, барыня. Только вот дедушка до вас два слова скажет, – он кивнул Семену и отступил, то ли снимая с себя ответственность за свой чересчур длинный язык, то ли наоборот, чувствуя себя героем дня. Улыбка у Степки была непонятная, он пытался ее скрыть, но, черт, я оказалась бы последней дурой, если бы полагала крестьян тупыми болванами.

Степке хватило услышать поставленную задачу и добавить неозвученные вслух переменные, чтобы понять, что я искала в шкатулках Софьи.

– Я, барыня, – шмыгнув носом, начал Семен, – про письма-то знаю. Мне ее сиятельство их дважды давала на станцию-то свезти. Так, чтобы никто не приметил того. А как то было? – спросил он и сам же себе ответил: – Получит ее сиятельство почту, а потом что да сожжет. А следом, ввечеру, значит, когда стемнеет, меня в окне завидит. Я все с колотушкой хожу, а ее сиятельство ночами сидят, тоскуют, роялю мучат, ну а тут я иду… И вот она мне говорит: свези, Семен, на станцию к утру, но чтобы никто! А я свез.