Книга Нелюбушка, страница 102 – Даниэль Брэйн

Я покосилась на Степана. Откуда ему об этом знать, не похоже, что с дедом Семеном у него дружеские отношения.

– Э-э… – протянул Семен, почесывая затылок, и я окончательно уверилась, что у крестьян немудреная житейская хитрость прокачана до джедайского уровня. – Так завсегда любопытственно, барыня, а Степка хоть как, но буквы знает. Я его с девкой ловлю, а он мне письмо читает.

Два полуночника, одному из которых сейчас я начну выдергивать патлы.

– Ты, значит, читал эти письма, Степан?

– Лесобог вам судья, барыня! – ужаснулся Степка. – Конверту читал! Охота мне разве поротым быть. А дедушка после на станцию вез, как раз с утра подвода купеческая, за пару монет кто почту и возьмет.

– И кто был написан на конверте?

И почему ты молчал, паразит?

– Да барин, барыня.

– Барин… – прошипела я. – Почему сразу мне не сказал?

Мужики переглянулись. Вот где круговая порука, случисьчто – и никто, ни один урядник, ни один суд, да сами Хранящие не дознаются, где правда. То, что Степан и Семен со мной откровенны или хотя бы делают вид, что не врут, нужно ценить.

– Почтой Мартын Лукич ведает, – пояснил дед Семен, – а раз мне барыня свезти письма на станцию наказала так, чтобы никто не знал… я-то грамоте не ученый.

Какая-то логика в этом есть, как и то, что Степка не сам выдал мне старика, а сперва узнал у самого Семена, готов ли тот признаться в проступке. Мне его прегрешения были до лампочки, я жалела, что мужики не пошли в своем интересе дальше и не вскрыли письмо.

Поблагодарив и наказав молчать, я отпустила обоих и заглянула к Мартыну Лукичу. Я спрашивала, писала ли Софья мужу, а стоило выяснить, писал ли ей князь.

Мартын Лукич доводил игрушку до ума, Аннушка спала, я тихонько вошла и села. Старик выглядел бодро, я взмолилась всем местным богам, чтобы они сотворили чудо и на нем никак не сказался удар.

– Дедушка, а князь ее сиятельству писал?

Мартын Лукич кивнул, не отрываясь от игрушки. Возможно, я застала этап, когда прерваться – значило запороть всю работу.

– Писал, Любушка. Но вот читала ли ее сиятельство его письма, не знаю. Жгла она их, это сам видел, жгла даже и не открывая.

Жгла, но не все… Что-то читала, а потом уничтожала, и тоже странно – зачем? Кто мог влиять на ее мнение, или она избавлялась от писем, как от неприятных сообщений в мессенджере – будто и не было ничего?

Наденька не уложилась в двадцать минут, я не сомневалась, что умышленно, поэтому я пошла на принцип и вытолкала ее из дома с парой небольших узелков. С сестрой я послала Макара и Степку, приказав им передать бабам, чтобы барышню в любой избе заперли, но голодом не морили. Взглядом, которым меня наградила на прощание Наденька, можно было если и не убить, то напугать до полусмерти.

Коляска скрылась, спустя четверть часа из дома вышел князь Убей-Муха и слинял во флигель. Матрена от души пожелала ему подавиться и угореть, я побежала к Софье, но она уже ушла в опочивальню, и то ли она догадывалась, что дворня подслушивала, то ли была не в настроении, то ли зла на меня, но разговаривать со мной не стала, попросила оставить ее до утра.

– Софья, – я упрямо продолжала стучать костяшками пальцев в дверь, – вы не один раз просили меня…

Ты меня умоляла, хотелось заорать мне, ты вроде неглупая девка, так какого же лешего ты теперь морочишь мне голову?