Книга Нелюбушка, страница 134 – Даниэль Брэйн

Дура как есть, пробы на ней негде ставить.

– Степан преувеличил, Иван Иванович. Жить она будет. – Я помолчала снова. – Думаю, пока она останется здесь.

Сама не знаю, почему я взглянула на портрет молодой женщины – жены Севастьянова, черт возьми. Ладно, когда надругались над моей же родной сестрой, какой бы она ни была беспросветной идиоткой и, может, убийцей, я не должна взращивать в себе ревность. Время будет.

Может быть.

На крыльце раздались голоса, приехал доктор, прошел в комнату, и крики Наденьки вкупе с руганью Ефимии, утихшие было за стенкой, возобновились. Я не выдержала, схватила накидку и выбежала на улицу, постояла, глядя на листья, на морось, на утонувшую в призрачном мареве станцию. Вот и осень – безмолвная, хмурая, стылая, скоро настанет зима. Все проходит, и это тоже пройдет.

Я прошла к станции, где мне любезно показали, как подняться в квартиру начальника. Любопытство глодало, мне нет никакого дела до того, как Севастьянов живет, но чувства не чужды никому, даже мне, которая вся должна быть в предстоящих родах и материнстве и еще немного – в случившемся с сестрой. Нет, я осматривалась, как будто вот-вот собиралась тут поселиться.

Безликая квартира, даже проще, чем та, в которой жила я. Но просторнее – гостиная, спальня, столовая и кабинет. Я улыбнулась Катерине и вышла.

Я долго гуляла, не желая возвращаться домой. Листья все падали, откуда их только несло ветром, и засыпали перрон и новенькие рельсы и шпалы, дождь припечатывал их, как штампы, а ветер злился,пытаясь оторвать. Я не представляла, как предъявлю князю обвинения. Что скажет Софья – вероятно, она не примет мою сторону, не сейчас, когда она повторно выставила меня из своего дома, я ей очень мешаю, и, скорее всего, Надежду она обвинит в совращении. И тогда, кто знает, не светит ли ей тюремный срок.

Приедет поверенный, подумала я, и станет проще, хотя бы я смогу что-то узнать.

Суматоха стихала, мужики и бабы тянулись редкими группками по домам, стараясь не попадаться мне на глаза. Я продрогла, меня начинало трясти, и пока я шла домой, кляла себя на чем свет. Мне не хватало заболеть на последних сроках беременности, о чем я думала, именовала дурой сестру, а сама намного тупее! Договорившись до того, что надо мной надо установить опекунство, я открыла дверь и вошла.

Севастьянов работал, словно ничего не происходило, стояла тишина, на кухне кто-то гремел посудой.

Я повесила мокрую накидку поверх шинели Севастьянова и зашла в комнату. Пока меня не было, бабы как следует подкинули в печь дров, умудрились расставить по местам мебель. Ефимия прибиралась, и когда я вошла, она бросила на меня гордый взгляд и удалилась с тазами и грязными тряпками.

Доктор что-то писал за столом, это меня удивило, я полагала, что никаких назначений в это время не делали, ограничиваясь расплывчатыми бесполезными советами и упованием на волю божеств. Наденька сидела на диване, нахохлившись, в моей – бывшей княжеской – рубахе, под пледом, который взялся неясно откуда, у меня не было такого, и смотрела на меня исподлобья.

Выглядела она как барышня, которую в очередной раз поколотила чем-то первым попавшимся под руку мать, и я уверилась, что все ее стенания по поводу оскорбленной невинности – чистой воды актерство.