Книга Нелюбушка, страница 135 – Даниэль Брэйн

Хитрая дрянь, но чего ожидать, если вспомнить уличающие ее пятна на платье в ночь, когда была убита мать.

Доктор встал, я закусила губу – ему надо платить за визит, и отправилась в спальню. Деньги есть, понимать бы, что за сегодняшней ночью последует. Что если Наденька была просто избита, и вовсе не князем, кто знает, на что могла пойти обозленная Софья, у которой под носом крутили роман, пока она безуспешно пыталась зачать?

Кот сидел на сундуке и вылизывался с видом вельможи, которому плюнули на камзол. Он и в спокойные дни смотрел как на дерьмо на всех,кроме Аннушки, а сейчас испепелял меня взглядом. Мне было совестно, но я его согнала, расшаркиваться перед котом времени не было.

– Благодарствую, – криво улыбнулась я доктору, протягивая оплату, он кивнул, забрал свои бумаги, посмотрел на сестру и вышел. Я, хотя и мелькнула мысль не оставлять Надежду одну рядом с комнатой, где хранятся деньги и бумаги отца, выскочила за ним.

– Как состояние Надежды Платоновны? – спросила я тихо, чтобы не слышал Севастьянов. – Ее избили, так?

– Над ней надругались, – профессионально холодным тоном объявил доктор. – Ее обесчестили, и сделали это против ее воли.

Вряд ли он стал бы мне врать, но стоит признать, я с выводами поспешила. Значит, Убей-Муха все же нарвался на неприятности, и вопрос в том, как я смогу ему их доставить.

– Что предпринять, чтобы покарать того, кто это сделал?

Доктор откапывал свою шинель из-под моей накидки, а я-то подумала, что это шинель Севастьянова.

– В уездный суд, должно быть, следует обратиться, – пробормотал доктор, и мне его смущение не понравилось. – Повреждения вашей сестры жизни ее не угрожают, так я загляну через несколько дней.

– Постойте, – резко бросила я ему уже почти в спину. – Я еще не закончила, милостивый государь. Вам придется дать показания насчет осмотра, – добавила я, рассчитывая, что отказаться от участия в суде доктор не сможет.

– Я дам, сударыня, права не имею не дать. Но убедитесь прежде, что Надежда Платоновна захочет предавать все огласке. Всего доброго.

За доктором закрылась дверь, я выругалась и, взглянув на потрясающе занятого Севастьянова, рванула дверь комнаты.

Наденьки не было на диване. Я разъяренной коброй ворвалась в спальню и успела застать ее в опасной близости от припрятанных денег и документов. Состроив страдальческое лицо, Наденька воззрилась на меня так умоляюще, что могла обмануть кого угодно. Заживший, но все равно кривой нос, вся в синяках и кровоподтеках, обиженные, несчастные глаза.

– Ты здесь живешь? – пролепетала она. – В этом… доме? Спишь здесь?

– Выйди вон, – отчеканила я, а из-под кровати донеслось отчетливое шипение. – Тебе нечего здесь делать, – и пока Наденька, переваливаясь, что вряд ли уже было притворством, учитывая обстоятельства, покидала мою спаленку, я старалась не ругаться вслух, барыне не пристало,я и без того попрала все дожившие до моего появления приличия.

– Мне больно, – пожаловалась сестра, садясь на диван и продолжая давить мне на сострадание, которое я никак не могла в себе взрастить. – Как я… как я теперь покажусь людям на глаза?

Она схватила одну из тряпок, не пригодившихся Ефимии и Наталье, вместо платка и разревелась. Я прошла к печи, поискала заварочный чайничек. Старый, отбитый, его откуда-то притащила и отмыла до блеска Ефимия, и я следила только, чтобы она не поила своими отварами мою дочь.