Книга Нелюбушка, страница 137 – Даниэль Брэйн

Я выпрямилась, потерла заледеневшие ладони, отошла от дивана, смотря в пустоту. В моем воспаленном мозгу угнездились магия и отравы, но все может быть страшнее и проще. То, что болезни когда-то не имели названия, не значит, что их не было вовсе. А симптомы – их десятки, если не сотни, но потеря веса, аппетита и настроения, бессонница…

– Она плохо ест? Плохо спит? – я не поворачивалась, но прекрасно видела отражение сестры в стеклах буфета. Да, Софья выгнала меня, кто-то сказал бы пафосно – предала, но она не заслужила скоропостижной и очень мучительной смерти. Она не заслужила смерти вообще. Никакой.

– Хорошо она ест и спит! – огрызнулась Надежда. Я покачала головой, прошла в спальню, взяла одну из своих подушек и бросила ей, после закрыла дверь. Потом открыла и снова взглянула на сестру.

Наденька, обняв подушку, набычившись, смотрела на меня не отрываясь, и я еще раз ощутила озноб по всему телу. Я поняла, как умер отец, как умерла мать, приняла это как данность, порадовалась, что Анна сегодня спит в квартире Севастьянова, придвинула колыбельку к двери спальни – тяжелая, надо найти ей место, я не смогу ее постоянно передвигать… Я спала, просыпаясь от каждого шороха, а с рассветом меня разбудил воплями кот, чей лоток с песком, мое самое крупное нововведение, остался в кухоньке, а нужда припекла здесь и сейчас.

В следующий раз буду умней.

Доктор всего один, думала я, избавляясь от кошачьих подарков с помощью веника и совка, еще молод, но наверняка он работал здесь при моем отце. Он приедет, как обещал, проведать Надежду, и я узнаю у него невзначай, правда ли, что Софья обречена. Я вышла на дворик, выкинула кошачий сюрприз, и тотчас на что-то новенькое полетели, роняя перья, куры.

Кошачье дерьмо возле моей кровати стало пророчествоми где-то началом конца. Сестру раздражало все: теснота, крики Аннушки, брюзжание Ефимии, косые недобрые взгляды Катерины, диван, на котором Надежда вынуждена ютиться, одежда, которую отдала ей я – не модная и не по размеру, шум станции, постоянная моя беготня, Севастьянов, работавший за стеной, и мужики, то и дело являвшиеся с отчетом по торговле или порученной им работе. Меня раздражала Наденька, но если сначала я подумывала выдать ей с десяток золотом и выставить вон, пусть идет куда глаза ее бесстыжие глядят, то после своей догадки насчет смерти родителей медлила.

Если я права, то прав и Шольц: мне угрожает опасность, сестра постарается от меня при первом удобном случае избавиться, но когда этому случаю придет момент? Надежда может рассчитывать, что я умру в родах без посторонней помощи, а может не дожидаться ничего. Я купила в лавке колокольчик и повесила его на дверь спальни, а пока Надежда мылась в баньке, позвала Степана и попросила его прикрутить к двери щеколду.

Аннушка, за которую я боялась больше, чем за себя, все еще спала с Ефимией в квартире Севастьянова, и я гадала, как долго он вынесет такой произвол. Зато кот ночевал у меня на кровати, и поначалу я с ним боролась, после сдалась, тем более что он умел подольститься, шерстяная зараза, грел мой беременный живот и урчал, когда я чесала его за ухом. Лоток я поставила у окна – невеликая плата за теплый бок на моей подушке.

Дни тянулись однообразные и серые, и от сестры не было неудобств, кроме нытья и вечного недовольства. Наденька ревела по ночам, и были то последствия учиненного над ней насилия или страдания по красавцу-князю – с уверенностью я могла сказать лишь, что не угрызения совести ее терзают.