Книга Нелюбушка, страница 71 – Даниэль Брэйн

Социум, который меня окружает, считает меня крайне безнравственной, но намного сложнее жить, когда ты сама себя считаешь законченной бестолочью. Печать глупца паршивее, чем клеймо аморальности, пусть я здесь единственная, кому это так.

К ночи я смирилась и с этим ударом. Если я поеду в столицу, а я поеду, у меня иного выхода снова нет, узнаю у кого-нибудь сведущего, как можно доказать карточный долг и что будет, если я сострою невинную физиономию и отправлю везучего игрока неизъяснимо далеко. В острог, к тому, кто ему и проигрался.Или, если ему неймется, к законной жене должника.

Софья терзала рояль, я сидела и слушала, и надеялась, что сегодня ночью ей не взбредет в голову поиграть в четыре руки. Любовь должна была хоть как уметь бряцать по клавишам, я могла сесть, выжать крайнюю левую педаль и озадачиться поисками рычага переключения коробки передач.

Я вспомнила, как училась водить машину, с какими мучениями, как я рыдала от боли каждый урок и в итоге, спустя два года, справилась, научилась, превозмогла, победила свое тело и сдала проклятый экзамен. Где же мне было легче, в моей прежней жизни или сейчас?

– Смотрите-ка, Любушка, что там такое? – Софья перестала играть, подошла к окну, и так как я сидела, не думая подниматься, поманила меня. – Любушка, да подите сюда!

В ее голосе слышалось нетерпение, смешанное с испугом, и я одолела лень и подошла. Оранжевое зарево вдалеке растекалось по темному небосклону.

– Ваше сиятельство, барыня! Барышня! Да вы видали? – вбежали, хотя им настрого было запрещено беспокоить княгиню по вечерам, Ефимия и Матрена. – Ваше сиятельство, да то Соколино горит! Ваше имение, Любовь Платоновна!

Зрелища как они есть с веками утратили актуальность, их требовалось запечатлеть, выложить в сеть, собрать лайки и комментарии. Чужих эмоций стало такое количество, на любой вкус, что избалованный потребитель в них разборчиво рылся, не вставая с дивана и не прекращая жевать.

У крестьян Софьи не было самокатов, мобильников с камерами и интернета, никто не собирался им подавать мякотку прямо к столу. Но люди неисправимы, посмотреть на пожар хотелось каждому, и в десять минут из трехсот с лишним человек остались лишь старики, степенные бабы да несмышленые дети. Над деревней стоял рев мальчишек, которых мало того что не пустили с отцами и старшими братьями бдительные матери, так еще и навешали тумаков.

Мартын Лукич сориентировался быстрее прочих и приказал седлать лошадей. Софья, глядя на меня с раздраженным сочувствием, ехать отказалась наотрез, и мне почудилось – она больше недовольна, что пожар сбил ей весь творческий настрой, чем что он вообще случился. Я же с не меньшей досадой смотрела на стройного вороного коня.

– Велю коляску заложить, барышня, – пробормотал опростоволосившийся Мартын Лукич и вышел, вслед ему неслась беззлобная брань Ефимии:

– Ишь чего удумал, старый хрен, барышня на сносях, а он ей лошадь! Совсем, что ли, из ума выжил, пень косматый?

Ветер разносил колокольный звон, и я, заглушая тревогу, гадала – откуда он, ведь колокольня совершенно не похожа на те, которые существовали в моем мире. Колокола на ней были маленькие и звонкие и издавали нежный, мелодичный перезвон, а этот гремел как набат.