Книга Нелюбушка, страница 72 – Даниэль Брэйн

– Прикажете в рынду бить, ваше сиятельство? – Мартын обернулся, переминался теперь с ноги на ногу, мрачно взирая на княгиню. – А вам, Любовь Платоновна, коляска заложена. Макар свезет, ждет вас.

Я кивнула, взглянула на Софью – та стояла вполоборота, смотрела в окно, хмуря брови, и только рассеянно помотала головой в ответ Мартыну. Я вздохнула и вышла.

Макару стукнуло за пятьдесят, это был коренастый бородатый мужик, спокойный и обстоятельный, отличный плотник, – Фома, помогавший мне с гардеробной, приходился ему сыном. Ехали мы не спеша, хотя меня подмывало поторопить Макара, и всю дорогу он бурчал.

– Вот, барыня, горит, а пошто горит? Горит, значит, Огнебога прогневали. Зависть, алчность, гордыня– вот те грехи, за которые кара следует. А барин наш прежний, барыня, помяните мое слово, поплатится, ох поплатится! Боги нас хранящие терпеливы, время дают осознать да покаяться, а уж ежели раскаяния нет, так нет. Придет час, и барин ответит. Когда вот придет тот час, барыня?

Из рассказов дворни, которым я не полностью верила, я знала, что жену Макара Лукищев засек до смерти. Одни говорили, что якобы она украла что, другие – что она отказала барину в женском внимании, я сомневалась и в первом, и во втором. Жена Макара была птичницей, и вряд ли она нуждалась в куриных яйцах и тушках, как некогда я. И так же вряд ли Лукищев запал на уже немолодую бабу, когда кругом полно ярких девок. Страсть зла, кто бы спорил, но я считала, что Макар потерял жену, а Фома мать, просто потому что бедняжка подвернулась Лукищеву под горячую руку, без всяких на то причин.

Зачем я согласилась поехать в имение, я толком сказать не могла. Помочь я ничем не сумею. Да, в первую очередь я беспокоилась о людях, во вторую… о бумагах?

Завещание отца, если оно вообще было? Закладные? Внезапные деньги, которые тоже могли сгореть?

Макар сокрушался, что горит Соколино, а не Лукищево-Нижнее, и как-то я не могла его упрекать. Все остальным, включая Софью, моя поездка виделась логичной донельзя – в беде мой дом, пусть меня и выставили оттуда взашей.

Мы тащились настолько неторопливо, что я готовилась увидеть одни головешки. Макар трясся надо мной и лошадь стегать отказывался, но когда мы добрались, и по моим прикидкам на дорогу мы потратили не менее получаса, пожар не затих, напротив, разошелся.

Если бы у матери оставались крестьяне и избы были жилыми, все метались бы, таскали воду, пытались залить огонь, спасали вещи, но я застала стоящих истуканами двух мужиков – одноглазого смурного парня и седого как лунь старика, и нескольких воющих баб. Все они сшиблись в кучку и таращились на горящий господский дом. Крестьяне Софьи, а может, и Лукищева, и их отличить от моих можно было по более добротной одежде, с удовольствием скакали вокруг трех занявшихся изб и не столько тушили, сколько весело перебрехивались.

Погода стояла безветренная, от барского дома до ближайшей горящей избы было метров пятьдесят, а до прочих изб и того больше. Захиревший плодовый кустарник был изломан и вытоптан,пахло палеными тряпками, мужики громыхали полупустыми ведрами, хаотично плескали воду на огонь и по моему скромному мнению только раззадоривали его. Избы были заброшены, и я не понимала, к чему вообще нужда их тушить, если пламя не перекинется дальше.