Книга Просто конец света, страница 104 – Анна Кавалли

Говорят, его потревожили, и теперь он будет мстить всем, кто осмелится зайти слишком далеко.

Говорят, лес – как собака, попробовавшая человеческую кровь, он опасен, надо с ним что‐то сделать, обезвредить, обез-зубить.

В районе часто пропадают люди, у нас – рекорд по Москве по количеству бесследно исчезнувших. Кера для живяков – всего лишь одна из многих, но ее ищут упорнее других и «будут искать, пока не найдут», – сказал Платон Орфеев вчера по телевизору.

Интересно, почему такое рвение? Неужели его ненаглядный сыночек действительно вбил себе в голову, что ему нужна Кера, именно она? У Руслана мало других игрушек?

Нет, не хочу думать об этом сейчас.

– Может, разделимся? – предлагаю вслух. Рик приподнимает бровь:

– Именно так начинается треш в фильмах ужасов.

– Подкидывай монетку, кого из нас монстр сожрет первым. – От привычных шуток становится спокойнее. – Но вообще, я серьезно. Поодиночке мы сможем обыскать бо́льшую территорию. Если мы не найдем Керу и опять придется уйти из леса ни с чем… – мой голос срывается.

– Эй, иди сюда, – Рик обнимает меня, и от привычного запаха сигарет и мятной жвачки становится спокойно, так спокойно, как не было уже несколько дней. – Окей, разделимся, если хочешь. Будем искать Керу, пока не найдем – а мы обязательно найдем ее первыми, обещаю. У меня чертовски хорошее предчувствие.

Рик уходит на юг, я – на север.

Деревья становятся всё выше и толще, вдвоем обхватить не выйдет, листва – всё гуще, ноги вязнут в изумрудном кружеве мха, вокруг пляшут тени, то коснутся плеча, то погладят по щеке, то лизнут руку прохладой. Скачут с ветки на ветку птицы, кричат тоскливо и нежно, что – все равно не поймешь. То тут, то там – мягкий шорох, осторожная звериная поступь, гляди не гляди – никого не увидишь.

«Нокия» давным-давно не ловит сигнал, и я думаю, что никогда не заходила одна так далеко. Какая‐то часть меня, испуганная, человеческая часть, твердит: не надо было разделяться, лучше уйти отсюда прямо сейчас. Эти места – неприрученные. Вдруг здесь не рады не только живякам, но и живым?

К черту испуганное и человеческое.

Шепчу лесу:

– Ты не тронешь, правда? Ты – мой, а я – твоя, – и внутри разливается ласковое тепло. Кажется, что это и есть ответ. Приглашение продолжать путь.

И я иду дальше.

Наконец что‐то вспыхивает призрачной белизной, взрывается серебристым хохотом – так смеется лесная нечисть из сказок и фейри из ирландских легенд. Миг – и что‐то – или кто‐то? – бросается прочь.

Кидаюсь следом, бегу, бегу, бегу. Что‐то-кто‐то останавливается, ставит подножку – и мы вместе падаем на поляну, горящую фиолетовым огнем неведомых мне цветов. Нас окутывает горячий и сладкий аромат лесного лета, такой густой и сильный, что ноет голова.

– Зачем было убегать, что за дурацкая игра?

Кера посмеивается:

– Хотела убедиться, что побежишь за мной. Куда я – туда и ты, да? – И гладит ласково по щеке, и вдруг я замечаю, что ее пальцы – в крови.

Кера еще больше похудела, под глазами – синяки. Она ходит босиком, где‐то оставила кеды, где – не помнит. Когда ела в последний раз – не помнит. Откуда кровь – отмалчивается. Ступни опухли, под слоем грязи – воспалившиеся царапины. Кера шутит: она – русалочка, обменяла хвост на ноги, и теперь каждый шаг – как по битым стеклам. Говорит, что ко всему можно привыкнуть – «ты сама видела: я же бегаю, боль – это ерунда».