Книга Просто конец света, страница 92 – Анна Кавалли

– Руслан!

Сначала думаю, что это мама. А потом вижу изумрудный всполох глаз, косуху, белое лицо.

– Проснись!

Камень не может проснуться. Нюктова этого не понимает?

– Проснись! – ее пальцы касаются щеки.

Руки у Нюктовой холодные, но по телу расходится тепло, и сердце оживает. Я знаю, что ее больше нет, – даже во сне знаю, – но позволяю себя обманывать.

Она была другой. Не такой, как Мы. Соперницей, неприкасаемой принцессой Пьяного двора с «лесом головного мозга». Мы хотело – да, не хотели, а хотело – ее сломить, наказать, прибить, Мы хотело ей обладать просто потому, что она Нам не принадлежала.

А потом Нюктова превратилась в Кэт. Стала частью Мы. Вот почему никому, кроме Нас, нельзя было ее безнаказанно убивать. Мы хочет отомстить за себя. А я – за Нюктову. Потому что она не заслуживала Страны чудес, не заслуживала стать Кэт. В этом виноваты Мы. И я. В особенности я.

Любуюсь ей, живой и улыбающейся, хочу обнять, расспросить, но не могу: камень не может двигаться и говорить. Смотрю молча и вспоминаю первую встречу после того, как Нюктова превратилась в Кэт. Я тогда растерялся. В ее глазах – усталая пустота, тело стало хрупким, дотронешься неосторожно – и сломаешь. Захотелось защитить ее. Кэт. Мою Кэт.

Она наклоняется к уху:

– Про…

Взвизг электрогитары. Морщусь, открываю глаза. Нюктовой нет, Кэт и бетонных людей-не-людей – тоже, да и мое тело – просто тело. Видеть сны – одна из побочек пробуждения (я про настоящее пробуждение). Пока я был Мы и только Мы, не спал, а проваливался в темноту до утра, и все.

Снова взвизгивает электрогитара. Выругавшись, отключаю будильник, смотрю, который час. Шесть тридцать.

– Вставай, живо, – приказываю сам себе.

Никаких «еще поваляюсь в тепле, досмотрю сон, подумаю о своем», нет, нельзя позволять себе думать, особенно после того, как Демиров убил Кэт. И окончательно разбудил…

Впрочем, не важно, кого разбудил. Не думать. Главное – не думать. Каждый день должен быть спланирован. Расписан. Разлинован, как школьная тетрадка в началке. Иначе рехнешься.

Встаю, заправляю кровать – по-армейски, как учил батя, – делаю зарядку, готовлю завтрак по принципу «много клетчатки и протеинов, умеренно углеводов и жиров». Ем, смотрю на часы. Семь ноль пять. Пора в душ.

Моюсь – холодной водой, бодрит, – бреюсь, одеваюсь, собираю учебники.

Сегодня пятое ноября. Мамин день рождения.

– Ноябрьские ночи до снегу темны, – так она говорила. Я как‐то раз спросил, что это значит. Мама сказала: – Это что‐то вроде «Самый темный час – перед рассветом». – Она у меня умная была, даже слишком. Так что я снова ничего не понял. – Нет месяца безнадежнее, чем ноябрь, – объяснила мама. – Кажется, что день все убывает, и убывает, и скоро совсем исчезнет, и будет только темнота, понимаешь? А потом выпадает снег, и вдруг становится светлее и легче. И надежда появляется.

Мамы давно нет. Я плохо помню ее лицо, и голос тоже. А тот наш разговор отчего‐то впечатался в память. Как и главное правило выживания в ноябре в наших краях: дотянуть до первого снега.

А там легче будет.

Два тридцать. Возвращаюсь из школы, ем, иду к отцовскому сейфу.

На перемене Мы спросило, смогу ли я достать ружье. Не надо быть умником вроде Демирова, чтобы понять, для чего оно Нам. Я хотел сказать «нет», но Мы ответило за меня: