Книга Просто конец света, страница 96 – Анна Кавалли

– Да вот думаю, зачем ты сюда приперся. Вестова послала куда подальше? Странно, что она сделала это только сейчас.

Демиров вздрагивает, страшно, всем телом, будто я его ножом пырнул, откладывает ружье и подходит ко мне вплотную.

– Решил выяснить отношения тут? – Глаза чернеют. – Ну давай, Орфеев.

Надо же, как его задело. Видно, у них с Вестовой и правда проблемы в лесном раю.

Смеряю – жаль, не смиряю – взглядом Демирова. Он не в состоянии драться. Сейчас бы его и десятилетка одолел. Мы все равно на такие штуки, мне – нет. Да и отцы рядом. Нехорошо при них собачиться.

– Нарывайся сколько хочешь, но я не буду тебя бить, – отворачиваюсь, перезаряжаю ружье и прицеливаюсь. – Ударю, когда снова будешь способен дать сдачи.

Выстрел – и снова в яблочко.

Ни батя, ни Федор Павлович, кажется, не замечают, как Демиров уходит. Приезжают девочки – все в стразах, сверкают покруче диско-шаров, – и полностью перетягивают внимание на себя. Обычно я остаюсь. Участвую во всем наравне, чтобы впечатлить батю.

Но сегодня мне не до девочек.

Отказываюсь от бани – «да что‐то знобит, бать, видно, на тренировке продуло» – и иду искать Демирова. Он сидит на скамейке в саду, слушает музыку, кивает в такт и вертит в руках нож с волчьей мордой на рукоятке. Ловит мой взгляд, вытаскивает один наушник и молча приподнимает бровь, будто хочет спросить: «Чего тебе?»

Были бы мы в нашем дворе, этот разговор закончился бы плохо (как всегда). Но мы на нейтральной территории, здесь мы – просто мы, без дворового Мы, без леса, без мертвых и живых подружек.

– Что слушаешь? – простой человеческий вопрос, но все простое человеческое дается с трудом, когда привык говорить на языке кулаков.

Демиров проводит рукой по волосам, крашеный блонд в свете садовых фонарей искусственно поблескивает серебром.

– Перемен требуют наши сердца, перемен требуют наши глаза, в нашем смехе, в наших слезах и в пульсации вен, – хрипло пропевает он, хлопая рукой по коленке, отбивая ритм. – Перемен, мы ждем перемен.

– Цой. Ну конечно. Ты и твоя страсть к «Кино».

– Ты помнишь? – кажется, Демиров удивлен.

Сажусь рядом, достаю пачку сигарет:

– Будешь?

Демиров щурит глаза, подозревает, видно, какой‐то подвох. Потом убирает нож, садится рядом и берет сигарету.

– Ууууу, хорошо! – Всплеск воды в бассейне, крики, смех – моего отца, отца Демирова, девочек.

– Слышь, Демиров. Ты же знаешь, что мы прижмем вас? Со дня на день, – говорю прямо, не таясь, и сам себе удивляюсь. Тут, за пределами района, дышится иначе и думается – тоже. Свободнее. И при одной мысли о том, что Мы собирается сделать, тошно.

Демиров выпускает дым через ноздри.

– Мы думали, мы лучше вас, районных, – говорит как‐то невпопад. – Умнее. Тоньше.

– Добрее?

– Добрее? Это вряд ли, – улыбка проскальзывает по его губам. – Но человечнее. Хотели изменить мир и все такое. А правда в том, что мы хуже.

– Вестова тоже так думает?

– Это я так думаю.

– Заделался в самокритики?

– Во-первых, заделался самокритиком, а не в самокритики, раз уж на то пошло. А во‐вторых, что за слово – «самокритик»? Кто так вообще говорит? – фыркает Демиров.

Злость привычно разливается бетонной тяжестью в груди. Почему‐то при Демирове я всегда говорю не то и не так. Но потом злость перекрывает что‐то новое и странное, такое искристо-колючее. Смех. Обычный человеческий смех.