Книга Последний паром Заболотья, страница 90 – Настасья Реньжина

– Ой, а тут такое случилось, – сказала она вдруг. – У Васьки-то нашего сын объявился. Представляешь! Никогда не было, а теперь нате.

Хотела перевести тему, разговорить Михаила чужим. Так бывает: начнешь обсуждать деревенские новости, не заметишь – и о своих бедах расскажешь.

– Что? – не поверил Михаил.

Он замер посреди комнаты. Лицо его побелело.

– Говорю тебе! Все Заболотье с утра на ушах стоит.

Теть Вера улыбалась, довольная тем, что удалось отвлечь Михаила, хоть и не знала, от чего конкретно.

– Он сегодня пришел к Лариске в магазин, – продолжала она. – Набрал конфет. Попросил самых дорогих, еще и целый килограмм ему подавай. Лариска его и спросила, деньги-то есть у него на самые дорогие? Он же всю жизнь в долг брал. Да и то это ему Ира наша давала, а Лариска-то не очень. Он долги-то так себе отдавал, хоть и пенсия у него, говорят, ого-го какая. А он Лариске и говорит: есть, мол, деньги у меня. И не только на конфеты. У меня, между прочим, говорит, сын в этом году в университет поступил. В Москву, между прочим. И я ему компьютер покупать буду.

– Васька?

Лицо Михаила пошло красными пятнами. Подбородок задергался.

– Ну да, сказал, что сегодня уже заказал как-то… Не знаю, как там эти компьютеры заказывают вообще.

– Васька? – повторил Михаил.

– Васька, – испуганно прошептала теть Вера, заметив в нем изменения.

Михаил выскочил из дома, оставив дверь настежь. Он несся по улицам Заболотья, сжав кулаки, ни с кем не здороваясь, никому не отвечая. Лицо проклятого Васьки стояло перед глазами Михаила, и он собирался это лицо разбить. Не понимал, как тот посмел, как мог так поступить. Он с Помелом по-человечески, относился так хорошо, как никто в Заболотье. А Васька ему нож в спину, вилы в сердце.

Михаил ворвался в Васькин дом и встал, забыв, зачем пришел. Он впервые здесь. Внешне приличный, хоть и давно выцветший, построенный Васькиным отцом на века, дом внутри без должного присмотра превратился в помойку. Верхняя балка, скорее – декоративная, обвалилась, пол выгнулся – доски стояли дугой, побелка с печки обвалилась, так и осталась лежать крупными бело-кирпичными хлопьями. Всюду мусор: фантики, рваная бумага, жестяные банки, окурки, хотя Помело не курил. Диваны завалены хламом – одежда, одеяла, занавески, валенки. На столе прокисшая еда, от которой по всему дому плыл тошнотворный душок. И посреди этого испуганный Васька. Михаил удивлялся, как он, живя что бомж, на улице выглядел опрятно и не пах.

– Мих, ты че ополоумился? – выдернул его из размышлений Васька.

– Верни деньги, гад, – опомнился Михаил.

Вспомнил, зачем пришел. Снова рассердился.

– Какие деньги? – Васькины мелкие глаза забегали-забегали, не зная, за что зацепиться в таком бардаке.

– Мои. Деньги, – твердо сказал Михаил.

– Я-я н-не хапал никаких д-денег, – проблеял Помело.

– Я знаю, что брал.

Михаил закипал. Вот Васькино лицо, которое он пару минут назад собирался разбить, перед ним. Вот кулак самого Михаила – большой, тяжелый, таким ничего не стоит сломать нос или челюсть. Особенно Васькины – хрупкие, тонкие. Михаил не спешил. Ударить всегда успеется, а он был не из тех, кто чуть что пускал кулаки в ход. У него имелась выдержка, и Михаил этим гордился, но чувствовал, что в эту минуту выдержке приходит конец. Васька глупый, юродивый – как такого бить? Михаил упрашивал себя не делать этого, уговорить воришку вернуть деньги и уйти. Простить потраченное на конфеты. Пусть оставит себе – не жалко. Пусть оставит себе. Пусть. Михаил проговаривал внутри себя: «Пусть оставит. Пусть оставит. Пусть оставит. Не бить. Не бить. Не бить». Все ждал, что Васька скажет – накопил. А Михаил вернется под навес, посмотрит внимательнее, найдет свои тыщи.