Книга Последний паром Заболотья, страница 91 – Настасья Реньжина

Почти успокоился, почти убедил себя. Разжал кулаки.

Но Васька сам напросился.

– Обумись! Тебе они не надобны, – дерзко сказал он. – Тебе теперь дивья – никого больше нет, ни жены, ни дочки. А у меня теперь сын. Мне надобнее. Тебе не надобны, ты их под навесом хоронил, а то, что на улице, – не твое, а общее. Тебе не надобны, вот я и схимостил. Мне надобнее. У меня сын. А у тебя дочки нет.

Признался.

Михаилу показалось, что Васька повторил «дочки нет» раз сто. Он говорил и нелепо извивался, словно ломался в суставах. Скакал по комнате, пытаясь уйти от взгляда Михаила, который становился тяжелее и тяжелее. Васькины слова отравляли мозг. «Дочки нет» – стучало в висках. «Дочки нет» – давило на веки. «Дочки нет» – опускалось к сердцу и сдавливало его, пытаясь выжать без остатка.

Михаил по-бычьи наклонил голову и пошел на Ваську. Не пошел – попер. Огромная, злая, горящая красным машина.

– Ошабаш! – закричал Васька и попятился к стене.

Михаил напирал на него, почти зажал в углу. Удалось бы – расплющил, вдавил, не оставил живым. Васька дернул вправо и выпрыгнул в распахнутое окно. Глухо стукнуло о землю Васькино худенькое тело. «Ох», – сказал Помело, выпуская из себя страх.

Михаил подошел к окну, выглянул наружу: обидчик принял позу эмбриона – беззащитный ребенок в теле взрослого. Васька испуганно глянул на Михаила, но пошевелиться не смог. Тело свело от удара, от паники. Михаил медленно вылез на улицу через окно, чтобы не упустить воришку, не дать ему скрыться, держать на виду. Пока он осторожно спускался, хватаясь за подоконник, за наличники, Васька встал – неуклюже, корчась от боли, – и попытался отковылять к забору. Он прижался к нему спиной и снова закричал:

– Ошабаш! Помогите! Убивают! Убивают!

На Васькиной улице никого. Где-то вдалеке хлопнула дверь, хлопнуло окно, но не из-за криков, а просто так.

Михаил навис над Васькой, занес кулак для первого удара. Рука неуверенно дрожала. Васька озирался по сторонам в поисках спасения.

– Пришибу, – процедил сквозь зубы Михаил.

Разум его затуманился. От былого Михаила, что мгновение назад жалел Ваську, не хотел его бить, ничего не осталось. Цепочка слов в голове: «Дочки – нет – сын – есть – тебе – не – надобны – деньги» крутилась с визгом, с треском, не останавливаясь, бензопилой по черепной коробке: «Взж-ж-ж. Нет дочки. Взж-ж-ж. Есть сын. Взж-ж-ж. Нет дочки».

Взж-ж-ж. Кулак Михаила полетел к Васькиной челюсти.

– Убивают, – пискнул Васька в последний раз и замолк.

В камере дышать нечем. В крохотное окошко, которое дежурный благородно оставил открытым, не поступает свежий воздух. Михаил задыхался. Он перепотел, вонял, чесался. Плохо спал. На твердой поверхности, на плоской подушке неудобно. Ночью Михаил просыпался от криков. Думал на бомжей и алкоголиков, ждал, что кого-то из них посадят к нему, но так и остался один. Изолятор он представлял таким – напичканным бомжами, алкоголиками и случайными дебоширами вроде него. Голова отяжелела. Разбитые костяшки пальцев ныли. Под утро начало знобить. Михаила не кормили: ужин пропустил, пока оформляли. Дежурный налил сладкого чая: «Прости, брат, больше ничего нет. Я и чай-то, по сути, не должен тебе давать».

Михаил пытался измерить камеру шагами, хоть как-то себя занять. От ходьбы взад-вперед стало жарче. Сел. Попытался поймать ветерок из крохотной форточки. Ветерка не было.