Книга Щенок, страница 6 – Крис Ножи

— Данька… Я не брал…

Деньги? Даня не думает о бумажках, не думает об Андрее. Даня думает о Дане — развелась, вернулась, привезли диван, значит, сегодня-завтра приедет, ступит красивой ножкой в сапожке на лестничную площадку, и он сегодня-завтра будет ее ждать, будет толкаться у щитка, смотреть в темный пролет и плакать от счастья, что она, наконец, здесь и он, наконец, дождался. Теперь он вырос, не даст уйти, сцапает, вцепится зубами в самое горло и утащит в логово, где залижет раны, свернется клубком вокруг и умрет в обнимку.

— Вмажь мне, — он протягивает табурет Андрею, и тот закрывается руками, зажмурив глаза, но тут же выпрямляется, пьяно и испуганно икает.

— Че? Башкой ударился?

— Ну да, — Даня улыбается очаровательно, и в сумраке мерцают льдом голубые глаза. — Давай, Андрей. Въеби мне хорошенечко, ты же хочешь этого? Я знаю, ты ненавидишь меня. Ты злойна Аню, на меня, на жизнь — на жизнь больше всего, правда? Ты же обычный шнырь — ты бы в тюрьме говно дырявой ложкой жрал…

— А ну! — Андрей замахивается, хватает табурет из рук, — заткнись, сука! — замахивается снова, но ударить не выходит, взгляд у Дани такой, что мурашки бегут с затылка к лопаткам и хочется спрятаться: — И шары свои спрячь, мразота!

Парень смежает веки, и удар прилетает крепкий, его отбрасывает к стене, болит и плечо, и висок, и челюсть, слюна наполняется медью, тело наполняется болью. Прелесть! Губа порвана — отлично! На плече поселилась ссадина — великолепно! Щека кровит — здорово! Восхитительно! Невероятно! Все как надо, все как нужно! Андрей замахивается второй раз, и Даня успевает только отшатнуться; по касательной лишь обжигает руку. Даня выпрямляется резко, взгляд стекленеет — как посмел, насекомое? — делает шаг вперед, и Андрей расслабляет пальцы, табурет падает на пол с деревянным стуком.

— Слышь, ты же сам сказал…

Шумный выдох. Даня склоняет голову к плечу, сквозь зубы сплевывает красную слюну — та попадает Андрею на футболку, и влажное пятно расползается на груди. Пасынок возвышается над ним — ну точно под два метра ростом и в плечах метр, с кровью в пшеничных волосах за ухом, с расползающейся красной полосой на прямой спинке носа, ссадиной на щеке, вокруг которой собирается черный густой синяк; голубыми холодными глазами и бледными густыми бровями, которые никогда не выдадут и намека на эмоцию; верхняя губа немного потеряла вычерченную форму и слегка треснула пополам, обнажив ярко-бордовое, как вишня, мясо. Он тянет руку, и Андрей съеживается и зажмуривается, защищаясь, но Даня снимает с вешалки тонкую весеннюю куртку — в такой-то холод! Надеюсь, думает Андрей, замерзнешь насмерть, сволочь, жалко, щенком не утопил! Он отодвигается, снова пьяно пошатываясь, хмель снова путает мысли. Умом, что ли, тронулся малец? Черти тебя дери, сходи с ума, меня не трогай!

— Да-а-а, — тянет он и трясет кулаком вслед закрывающейся двери. — Житуха!

Батареи в подъезде — странно — работают едва-едва, хотя в квартирах просто дышат жаром. Лестничная площадка — два на три метра, темная, желтая лампочка мерцает тускло, провода в пыли и инее. Дверь напротив закрыта навсегда; старушка скончалась не так давно, в 2007 году, внуки пытались продатьквартиру, но не смогли, видимо, договориться о цене. Кому нужен дом в этом городе? Мне, думает Даня и улыбается горько, если это ее дом, ее город, мне нужен. Он садится на корточки, прислоняется к зеленой стене лопатками. Верх тела ломит, выкручивает, боль отзывается в каждой косточке, запускает когтистые пальцы в мясо, тянет жилы. Дана придет, и станет легче. Всегда становилось. Сегодня привезли диван, сегодня воскресенье; она наверняка нашла работу, значит, ей уже нужно быть здесь, а не у родителей в пригороде; хотя, возможно, дядя Игорь просто отвезет ее утром. Ну и ладно. Даня пожимает плечами. Подожду. Подожду сегодня, подожду завтра, подожду послезавтра — потом пойду искать сам и найду обязательно, и ты, Дана, уже не вырвешься из моих рук. Мы наконец-то начнем жить: будет светлая квартирка с уютной спальней, будет весна, и уютную спальню зальет солнечный свет; солнечный свет ляжет золотом на молочное хрупкое плечо; и он приложится к плечу губами, запустит пальцы в волосы, уткнется лицом в шею, пока толкается в нее медленно и размеренно.