Книга Щенок, страница 8 – Крис Ножи

Ключ поворачивается в двери, и квартира встречает теплом; здесь батареи жарят. Коридор узкий, глянцевый потолок низкий, Даня макушкой едва не трется о натянутую ПВХ-пленку. Он стоит, слегка склонившись, смотрит, какДана снимает шубку.

— Господь, Даня, куртка-то весенняя у тебя, — она поворачивается и, как маленькому, помогает раздеться, узкие ладошки скользят по круглым плечам, и Даня чувствует, как член упирается в брюки.

— Я сам, — говорит сдавленно, стягивает рукав. — Нормально, я не замерз.

— Ага, а руки — вон, посмотри, костяшки красные!

Девичьи пальчики растирают фаланги, и сердце Дани плавится, нежность — хочется, целовать хочется, губами прижаться к шее, костяшки погреть у кожи, пальцами — под футболку, по лестнице ребер к груди подняться.

— Честно не замерз, — отвечает чуть севшим голосом.

— Сейчас чай сделаю, отогреешься.

Он смотрит на нее с высоты роста, как когда-то она глядела на него, и теплом во взгляде можно лед плавить. Дана чувствует неловкость — она как-то растерянно разворачивается, идет в сторону кухни. На ней шерстяное платье, плотные колготки и шерстяные носки, наверное, связанные тетей Аселью.

Свет в квартире желтый, теплый, почти ласковый. Кухонка — гарнитур свежий, с пленкой на дверцах шкафчиков, угловым диваном и столом. Это может считаться даже зажиточным, и так оно, наверное, и есть — денег у Шишковых много, Дана ходит в шубке, кожаных сапогах, от нее пахнет дорого. Даня садится на табурет — из комплекта с диваном и столом, бросает взгляд за окно. Там начинается метель; крупные снежинки облепили стекло, и за ними — тьма, мороз. Здесь — тепло, свет желтый, приятный аромат духов, помады, пузырится вода в электрическом чайнике, Дана выкладывает домашние орешки с вареной сгущенкой в вазочку, ставит перед Даней.

— Ты ешь, — говорит она, и ему кажется, что она видит перед собой костлявого щеночка из детства, которого нужно подкармливать, и не замечает, что над ней возвышается цербер.

— Спасибо, — он смотрит, не отрываясь на девичье лицо. У Даны дрожат ресницы, у Дани — пальцы.

Позже она сядет перед ним на колени, и он склонит лицо, отдаваясь в изящные руки, зашипит перекись в царапине у щеки, запенится красным в ссадине на носу. Больно, думает Даня, это до страшного больно — когда она держит за подбородок и ран касается ватным диском; когда задевает кожу фалангой пальца; когда сидит меж его разведенных ног, снизу вверх смотрит. Больно, думает Даня, когда не можешь в ответ коснуться, провести по щеке ладонью, языком,губами, когда сидишь на цепи смиренно; больно, думает Даня и теплит нежность.

— Что? — невесело улыбается Дана и прикладывает диск к носу. — Совсем как в детстве?

— Не совсем, — Даня улыбается в ответ спокойно и тихо; и эта улыбка идет вразрез с внутренним — там метель шумит, там зверь щелкает клыкастой пастью, слюна пенится, и он бродит, на цепь посаженный, вытаптывает круги.

— Я тебе на кухне постелю, ладно? Надеюсь, поместишься, — щелкает по носу, — вымахал лоб.

— Вымахал, — соглашается Даня, разглядывая ее. Дана похудела; это заметно по косточкам у бедра, по острым коленкам и плечам, по впалым щекам и резким скулам; она распустила волосы — локоны спереди прикрыли ключицы, шею. Лицо какое-то посеревшее, кожа бледная, не молочная, в ней нет здоровья. Плохо там было, Дана? Нервничала? Почему не ела?