Книга Щенок, страница 7 – Крис Ножи

Блять.

Даня встает, выпрямляется. Нет, стояк сейчас не к месту, стояк — не про овечью шкуру, стояк — про волка, который уже раскрыл пасть в пене и готов сожрать милую Дану. Волк? Даня ухмыляется, и от ухмылки выступает кровь в трещинке на губе. Щенок. Он снова сидит, брошенный, во мраке подъезда, поскуливая, переминаясь с лапы на лапу, выглядывая в темноте лестницы хозяйку. Он встает у щитка, заглядывает в щель между дверцами, соединенными, чтобы не раскрылись, проволочкой. Там полно окурков, фантиков, стоит зачем-то свеча и алюминиевая банка из-под балтики тройки. Вот Дана придет. Что ей сказать? Начать надо с малого: можно я побуду у вас, можно я посижу тихо, можно руку вашу, можно пальчики, можно я к губам легонечко… Ха-ха! Все это глупо. Все слова перед ней глупы, все буквы теряют суть, все фразы — смысл. Нет, конечно, Даня репетировал этот момент много раз, но он всегда случался в другом городе. Там он внезапно выруливал из-за угла, говорил ей: «Девушка! Вы не помните меня?» Она бы улыбнулась так — счастливо и красиво, как умела, — выдохнула бы: «Даня! Что ты тут делаешь?» И он бы радостно сгреб в охапку, закружил бы, даже, наверное, осмелился бы на поцелуй в щеку. Коснулся бы губами мягкой щеки, и Дана бы покраснела,и Даня бы оправдываться не стал. А что такого? Как старый знакомый. Знакомые много чего могут сделать, целовать в щеку, зарываться носом в волосы, держаться за руки. Знакомым много позволено — даже замужней женщине. Ведь между знакомыми нет ничего, кроме радости встречи.

Дыхание облачком растворяется в темноте, рассеянной тусклой лампой. Сейчас нет радости; только тьма и боль, и Даня, сунув руки в карманы джинсов, прислоняется затылком к щитку и сползает по стене, снова садясь на корточки. Сейчас есть прошлое; есть Анюта, захлебнувшаяся рвотой во сне, есть седой пепел от сгоревших страниц дневника, есть кровь — и есть руки в крови по локоть. Сейчас есть подвешенное за ноги к потолку подъезда настоящее, качающееся маятником как висельник; есть зверь, и есть голод зверя; есть темнота, и есть стук подъездной двери в темноте. Есть холод, тянущийся с улицы; есть стук каблуков; есть стук сердца: уже не в груди, не о клетку ребер — в горле, есть стук в кадык. Даня так и не придумал, что скажет ей, когда она войдет.

— Даня.

Она бросается к нему первой, и он встает поспешно, принимает в объятия, гладит по волосам — в такой мороз и без шапки! — и Дана жмется к груди, отстраняется, гладит по щеке, подушечкой пальца ссадину обрисовывая. Смотрит с укором.

— Андрей?

— Андрей, — согласно выдыхает Даня и взгляд отвести не смеет, глядит, любуется, склонил голову, пальцы сжимает на талии. Хрупкая, даже несмотря на пухлую норковую шубку. Морщинки появились вокруг глаз, и тональный крем залег в морщинки, у крыльев носа. Под нижним веком — растаявшая после мороза тушь, нос красный, а кончик — белый. Отморозила, глупая? Бантик губ подкрашен бледной помадой, и хочется ею наесться вдоволь.

— Пойдем домой.

Дана берет Даню за руку, и он послушно следует, как агнец на заклание, идет за ней, очарованный. Ты моя, хочется шептать в спину, ты моя, понимаешь, я ждал, ты застегнула замочек ошейника и накинула цепь на столб, ты ушла; и я сидел, сложив по-щенячьи лапы, прижав хвост к заднице, я, блять, ждал, Дана. Я заслужил награду, Дана, и я возьму ее сам.