Книга Щенок, страница 84 – Крис Ножи

За окном умирает день, солнце тающим угольком прячется за дома, люди спешат к телевизорам, семейным склокам — и им невдомек, что в здании прямо за аркой, в разбитой квартире под номером девять, развернулся рай; там Эдем, выросший на смертях, там яблоки брызжут кровью, там Ева и Адам сожрали змея и лижут кости. Там стоны пиками режут воздух — и бешеный ритм толчков заставляет кровать скрипеть, Дана захлебывается криком, скулеж умирает в всхлипе. О, как мечтал сделать тебе хорошо, сделать с тобой превосходно это, вывернуть наизнанку, целовать легкие, есть селезенку, жрать сердце, вымокшее от слез, — скажи, что любишь, скажи, что нравлюсь, скажи, что всерьез, скажи это, Дана! Спазм выпрямляет тело, Дана кричит, голову запрокинув, глотками жадными пьет кислород, и Даня старается приземлиться, но его ведет, тормоза отлетают следом, он фиксирует бедра ладонями и почти вдалбливается в пульсирующие тиски — да. да. да.да. блять, да! — лезвие гильотины рухнуло на рассудок, отрезав свет, отрубив эмоции, внизу позвоночника взрывается солнце, жгучие искры бегут под кожей и под веками хлопаются фейерверком, звездой разрываются над нечестивым раем.

Затем наступает тьма — бархатная и пустая.

— Я люблю тебя, — голос громким кажется среди вздохов, Даня роняетголову, упирается лбом в плечо. — Больше, чем люблю. Больше, чем жизнь.

Стылый воздух кусает кожу, Дана поворачивается лицом, садится, оседлав бедра, утыкается холодным носом в шею, и Даня любовь свою баюкает на руках, гладит пальцами позвонки, слушает, как в ее груди

бьется общее, одно на двоих, сердце.

Если прямо сейчас менты вышибут дверь, Антон защелкнет браслеты на запястья и впечатает мордой в пол — плевать. Абсолютно, кристаллически поебать. Пусть сырая земля набивается в рот, смерть скалит зубы и пытается разлучить — Даня посмеется в лицо старухе, потому что она опоздала на несколько вечеров. Он умрет самым счастливым из подлецов — он сдохнет счастливым психом, у которого была его Дана.

Они в постели нежатся где-то с час, но голод гонит пойти в мороз, ведь живым нужно есть — и пусть они почти сожрали друг друга, калорий в этом мало, только трата энергии, и Даня бы, наверное, всего бы себя растратил, но у нее уже живот урчит, поэтому Даня шепчет в висок «Надо поесть, Дана» и заставляет встать.

Перед выходом Дана накидывает ему шарф на шею, прячет концы под ворот, и шерсть пахнет горьким и дорогим; Даня — поправляет пуговицу шубки, и мех щекочет пальцы. Он одевает ее, как куколку, пока она стоит, опустив руки, глядит куда-то в подбородок. Да, он моложе, но выше ее и сильнее — и в плане морали гораздо, как Дане кажется, более зрелый. Он в себе убил жалость к другим и только к Дане оставил, а Дана еще людей жалеет. Дана сказала, что нужно уметь принимать решения, и Даня продолжил: и нести ответственность за поступки. А раз Даня взрослый, ему и надо снять с Даны ношу, надо решать за нее и думать, если нужно. Пусть она будет маленькой куколкой в шубке, теперь его очередь заботиться о любимой. Он целует девушку в кончик носа, взгляд тоской лучится. В конце концов, для чего он рос? Для чего хорошо учился, читал литературу, ходил в спортзал, устроился на работу?

Для Даны, конечно, каждая минута жизни — все для Даны.