Книга Щенок, страница 97 – Крис Ножи

Ему не страшно. Антон пойдет к арке, табельное возьмет, конечно, но использовать не придется — он уверен. Это ведь не задержание — так, уроки жизни зарвавшемуся молокососу. Просто прижмет щегла к стенке и популярно объяснит, что такое статья сто пятая и строгач. Даня будет скулить, сопли на кулак мотать, выдаст, куда спрятал тело, подпишет чистосердечное. Потом Антон как-нибудь вымолит у Даны прощения за это неосторожное слово, которое он бросил из злости — ну, может, немного и ревности. Признаваться, что ревновал к сопляку, не хотелось даже себе — у пацана, ясно, тело, гормоны, хер стоит, наверное, как камень. Но Дана же не дурочка на такое вестись. Это малец ревнует — по-черному, аж пелена глаза стелет.У меня погоны, возраст, профессия такая… Опасная, женщины на мужчин в форме падкие. Бок снова ноет: в броске парнишки не было страха или попытки защитить, только голое, абсолютное бешенство. Антон снова тянется за пачкой, но замирает, не коснувшись, хмурит лоб, вспоминая.

Вот он спускается на вызов — жмур, самовыпил, обои на стенах в бледную розочку, Даня глядит исподлобья и вдруг выдает странный, неуместный вопрос: «А вы у соседки моей были, да? Что делали?»

Антон откидывается на спинку, так и не вытянув сигарету. Неужели тогда? Он поднимается, идет к выходу. Хорош гадать. Сегодня ночью он выбьет из Ромео не только признание по Диме, но и всю его ебаную спесь.

Вечер спокойный, тихий. Сейчас бы с работы домой спешить, к жене под бок, да только не сложилось как-то; все какие-то интрижки, съем на ночь в баре, а так, чтобы серьезное что — так оно как-то из рук утекло само, ускользнуло, извернувшись змеей; а может, и вытянул кто, украл, пока ебалом щелкал. Кто-то помоложе, крепче, с каменным, блять, хером. Воздух после вчерашних морозов, злых, режущих грудь, потеплел; с темного неба, залитого оранжевым заревом, валит крупный, влажный снег. Он оседает на низких железных оградках возле дороги, тает на щеках, липнет к ресницам, ложится на плечи тяжелыми погонами. Улица залита светом, час еще ранний, кто гуляет, кто правда спешит домой к жене под бок. Антон шагает быстро, торопится, изредка трясет башкой, скидывая снежок. Желтый свет фар разрезает белую завесу, и мимо Антона, в арку двора, медленно вкатывается черный двухсотый «Крузак», широкая шина давит тропу, и в водителе мерещится знакомый профиль. Игорь Шишков, папа Даны. А он-то какого хера тут… Сейчас? Ладно. Мало ли в городе черных джипов. Да и не может разве отец к дочери в гости приехать? Антон всматривается во двор, пытаясь увидеть «Пежо» Даны, узнать, здесь ли она, но машины нет; он останавливается у арки, прямо на границе света. Впереди — десяток метров черного зева, в нос бьет запах мочи, в таких местах всегда справляют нужду нарики (впрочем, добропорядочные граждане тоже). Антон заходит глубже, останавливается почти на середине.

— Ну, где ты? — бросает в темноту, и эхо отскакивает от промерзшего бетона. — Выходи, поговорим.

Антон сдвигает рукав, щурится, пытаясь разглядеть циферблат часов,но стрелок после света не видно, глаза еще не привыкли. То ли от движения, то ли еще чего, но в правом боку вспыхивает яркая, жалящая боль. Воздух свистит, вырываясь из легкого (не изо рта! почему из легкого?!), Антон дергается инстинктивно, давится вдохом, но под веками снова вспыхивает белым, мужчина охает. Лезвие скользит по ребру, разрезая мышцы и глубоко проваливаясь в ткани, выпуская наружу обжигающе горячую кровь. Ноги не слушаются, и удар асфальта о колени даже не слышен; наверное, это тоже больно, но между ребрами справа полыхает ад, и Антон обеими руками зажимает прореху в коже. Мозг перебирает картотеку мыслей с сумасшедшей скоростью, боль подгоняет думать еще быстрее. Пистолет? Надо держать дыру, сохранить как можно больше крови внутри, не дать вытечь, рана не смертельная: два удара — значит, пока не убивают, надо держать дыру, надо взять пистолетную рукоять… Скользкие пальцы мучают молнию, пальцы тянутся под куртку — и к кобуре. Перед глазами темнеет, сбоку появляется Даня. Спокойно ступая, он обходит следователя по осторожной дуге, встает прямо напротив, склоняет голову к плечу, рассматривая бледнеющее лицо противника. В опущенной руке — охотничий нож, с лезвия срываются в снег черные капли.