Книга Бывшие. Я сильнее, чем ты думал, страница 20 – Марика Мур

Уважаю.

— Ладно, дикарка. Игру начали.

Прохожу по комнате. Медленно, вразвалочку. Как по рингу. Да, я не молодой щенок. Мне не надо подпрыгивать,суетиться. Я захожу — и место чувствует меня.

Сажусь в кресло напротив. Разворачиваюсь к ней.

— Ты даже не представляешь, куда вляпалась.

— Представляю, — отвечает тихо, но жёстко.

— Да ты ж, мать твою, в инвалидном кресле, Надя. Тебе вообще-то не так давно под себя приходилось…

— Хватит, — бросает.

И вот тут я впервые за вечер почти улыбаюсь. О, так у нас вспыхнуло?

— Хорошо. Не буду.

Вытаскиваю сигарету, кручу в пальцах, не зажигая.

Я курить бросил, но держать между пальцами иногда помогает думать.

— Скажи мне, зачем ты на самом деле ко мне обратилась в итоге?

— Я сказала.

— Не.

Наклоняюсь ближе.

— Ты могла бы послать. Скатиться в жалость, попросить у судьи мягкости.

— Я хочу жить. Не выживать. Не ползать. Жить.

— И решила для этого взывать к дьяволу?

Она смотрит на меня так, будто сейчас плеснёт в лицо кислотой.

И что?

Мне это чертовски нравится.

— Ты не Дима, Алексей.

— М-м. Слава Богу. А то бы повесился, — откидываюсь в кресле, закидываю ногу на ногу.

— Но ты тоже не белый рыцарь.

— А это ты выяснила, когда я заплатил за твою палату или когда привёз реабилитолога?

Молчит. Вот она. Сломанная, но гордая. Злая, но не сгоревшая. И я знаю, что внутри неё всё орёт, всё боится, всё дрожит. Но она держится. И именно поэтому я здесь.

— Хорошо. С этого момента ты под моей защитой.

— Это значит…

— Это значит, — перебиваю, — что ни один ублюдок к тебе не приблизится. Ни твой бывший, ни его тесть, ни кто бы там ни был. Пока ты моя — ты неприкасаемая. Как и твоя семья в лице матери.

Она вздрагивает.

— Я не…

— Спокойно, Надежда. Не обязательно трахаться, чтобы быть "моей". Хотя, — и тут я чуть улыбаюсь, — ты меня этим давно интригуешь.

Громов, держи себя в руках.

— Но есть одно «но».

— Конечно, — выдыхает. — Я ждала.

— С этого момента ты перестаёшь быть жертвой. Ни жалоб, ни нытья, ни соплей. Ты будешь вставать, даже если тошнит. Будешь драться, даже если страшно. Иначе — я умываю руки.

Она молчит. А потом кивает. Вот и всё. Мы договорились.

Я встаю. Подхожу ближе. Она откидывается назад, в кресле, но не отворачивается.

— Мы начали, Надя.

— И как думаешь, кто выиграет?

— Пока ты злишься на меня — у тебя есть шанс выжить.

— А если перестану

Я улыбаюсь.Медленно, криво.

— Тогда мы оба пропали.

И знаете что? Я хочу, чтоб она перестала.

Громов

Проснулся резко. Не от будильника, не от звонка. От собственного тела.

Стояк. Как у подростка.

Бля.

Сон был — как наркотик.

Надя — в этом сне была не в кресле, не в бинтах. А в пламени. Шальная, хищная, босая, смеющаяся в голос, с растрёпанными волосами и тем самым, взглядом на изломе — когда ты не знаешь, укусит она тебя или поцелует.

На ней ничего.

На мне — только руки, которыми я держал её за талию, будто боялся, что уйдет.

И её ноги — черт бы их побрал, её ноги, как крылья обвили мои бёдра.

И в этом сне она стонала — не как испуганная, а как женщина, которая наконец нашла, с кем можно сгореть.

Я вскочил, будто ошпаренный. Сон улетучился — осталась больная, острая нехватка. Возбуждение. Не просто физическое. Как будто её след под кожей остался. И не выцарапать.

Поплелся в душ. Лёд бы сейчас. Но включил кипяток. Пусть жжёт. Может, поможет. Но мысли всё равно там.