Книга Бьющий на взлете, страница 56 – Илона Якимова

— Я же не слепая, — и она устало вздохнула. — И я не говорю, что случилось сейчас. Пять лет тебя было не выманить домой, потом мы наконец встретились дольше, чем на сутки, и что? Ты откровенно избегаешь нас.

— Так заметно? — голос его зашершавился раздражением. — Ты же знаешь, что я…

— Да, я знаю, какой ты. И каким ты был много лет подряд тоже знаю. Но ты поменялся, Янек, и я не понимаю, в чем именно.

Если нужна была подсечка, чтоб, сидя, он потерял равновесие — это была она.

— Мам, не накручивай? Если я был недостаточно внимателен к вам обеим…

— Был. Я не об этом.

— О чем тогда?

— О том, что не стоит сторониться нас, даже если ты не знаешь, что и как рассказать. Я могу вообще ничего не спрашивать. Но я хотела бы, чтоб твои умолчания, твои перемены не стали поводом к отчуждению между нами.

Тошнота и головокружение. На мгновение Ян прикрылглаза. Именно так на него, которого нигде никогда не укачивало, действовало вероятное раскрытие его сущности среди своих. Ладони потели от ужаса. Что угодно, только не это. И одновременно было больно почти до слез. Ему ведь предлагали материнское прощение авансом, не зная ни кто он, ни что совершил. Подарок, которого он не стоил… но в том и жестокая ирония, что подарки, настоящие, бесценные подарки, всегда и дают ни за что, ни на что не рассчитывая. Просто потому что могут себе это позволить. Но нужно же было отвечать ей что-то…

— Я вот думаю, а ты не хотела бы вернуться в Падую, в Местре уже сейчас? Девочка дурит здесь больше, чем полагается.

— Я разве с тобой о девочке разговариваю? Девочка дурит ровно столько, сколько полагается в двадцать лет… вот так живешь-живешь, и уже Анельке, а не тебе двадцать…

— Тогда… есть вариант, что мне придется уехать раньше вас, — и в ответ на недоуменный взгляд пани Зофьи. — Прости.

— Это, прости, побег? Побег от разговора со мной?!

Растерянность и беспомощность, а знала бы она… и пошел на попятный:

— Да нет, конечно.

— Понимаешь, мне казалось, что между нами больше доверия. Что я могу тебя спросить хоть иногда, не злоупотребляя…

— Мам, давай так… мне нужно время, чтоб понять, как и что я могу рассказать тебе, чтобы не навредить. Давай вернемся к этому разговору через пару дней?

— Никакой срочности в этом нет. Ни завтра, ни через пару дней. Я сказала просто, чтобы ты знал.

— Спасибо. Я приеду на Рождество, честно, — и через силу он улыбнулся. — И мы поговорим.

Каждый раз, каждый раз теперь, когда предлагали любовь, он был вынужден лихорадочно соображать — допустимо ли согласиться? И как это сделать, чтобы не использовать для еды. Его природа присваивала любовь через секс, но он научился жить по-другому. Голодно, но не убивая. Но голод только усиливался, когда он вспоминал свою прежнюю жизнь — другой. Свою прежнюю нормальную жизнь.

Возможно, стоит попробовать. Вдруг у него получится.

А он избегал их пять лет, боясь самого себя.

Дзаттере

Солнце, здесь всегда солнце, а утром и вечером фотогеничные длинные тени. Сиди себе с несгораемым капучино, проводи день в охоте. Камера в чехле покоилась на левом бедре, как кошка, клубком свернувшаяся в тепле. И солнце заливало его целиком, и насекомая тварь внутри урчала, впитывая ультрафиолет. Греться теперь приобрело жизненную необходимость, иначе лимфа застаивалась, обеспечивая ломоту в том, что все считали спиной, но он подозревал за плечами никогда не виденные крылья. Крылья, которых не отваживался развернуть по ряду причин, но любому транспорту при прочих равных атавистически предпочитал воздушный.