Книга Бьющий на взлете, страница 54 – Илона Якимова

— А разве не очевидно?

— Мужчины терпеть не могут признаваться в любви, даже если и очевидно. Приходится понимать по поступкам, по умолчанию. А потом всегда оказывается, что поняла их не так. Давай сегодня обойдемся без «прости и спасибо», ладно?

— Ладно. Что уж, извинения и благодарности в твой адрес всегда излишни. Ты найдешь способ за них отомстить…

— Это не месть. Ничто из этого не месть. Это боль.

— Боль продолжается и там?

— Конечно. Как же иначе. Такой прекрасный ад — вечно испытывать боль нелюбви. Артхаусный, я бы сказала, адок. Ты заценил бы, кинематографично. Я хотела умереть, лишь бы забыть, по-другому не удавалось. Но даже так не вышло. И я зачем-то жива — пока ты помнишь. Зачем ты годами носишь меня в себе? Почему не хочешь отпустить?

— Потому что ты — часть меня, нравится это нам обоим или нет.

— И ты — часть меня. Ты убил эту живую часть в погоне за удобством,только и всего. Было тебе потом удобно?

— По-разному. Я скучаю по тебе. Я тоскую.

— Так я же теперь постоянно с тобой, самым удобным для тебя образом. И так, что меня не нужно любить каждый день. И терпеть, и прощать, и заботиться, и подвигаться в своей свободе, и хранить верность. Комфортно же, правда?

— Почему оно все так случилось?

— Liebe всегда возвращаются, но мне не в кого было перейти. Теперь ты мой.

— Я ничей.

— Мой. Но даже и теперь трусишь… Скажи уже это. Давай, скажи, как есть.

— Как есть… Любовь для меня — только крайняя форма выражения дружбы, дарлинг. Ты же это знаешь. Я больше никому не отдаю себя целиком.

— Опять ты пытаешь поиметь меня в терминах, дарлинг. Теперь, когда ты мой целиком… и сам же в этом виноват.

— Эл, я понимаю, что ты хочешь от меня услышать, но сказать не могу. Это было бы неправдой.

— Ну и что? Ты ведь уже соврал мне, когда я спросила, с кем ты — тогда, в Праге, перед постелью. Соври мне еще раз, просто затем, чтобы успокоить душу.

— Чью? И дружба не предполагает вранья.

— Смешно, что ты сам сказал это… после всего.

— Я был слеп.

— Ты и сейчас слеп.

Видеть во сне ту, что наяву живет в тебе словно бы сном. Сон во сне. Когда пробудишься, где ты окажешься? На минуту ему, ничего не боящемуся, стало страшно. Потом он шагнул к ней. Может быть, хоть так получится обнять, прикоснуться. Очень ему этого не хватало. В остальном — как и не расставались. Жива она. Просто ему приснилось вот это всё, он проснется — все будет, как было прежде. Сияя обнаженным телом, зрелым в своей красоте античной статуи, она поднялась из кресла, но за ней, налипая на плечи, охватывая бедра, тащилась лохмотьями тьма, рвала ее на куски. И там был зов, на который в Праге он ответил стволом наведенного «глока», зов, от которого он в прошлый раз устоял, но сейчас не имел ни сил, ни возможности сопротивляться — самому себе.

Восходящий цветок чресл, корнями проницающий, расцветающий в мозг, и вершина внезапно прямо там, во сне.

Проснулся от взгляда.

Напротив сидела Анелька.

— Пап… нужно поговорить.

Тело болело, разбитое, все целиком. Такое ощущение, словно в тренажерке засыпало блинами от штанги — ковровой бомбардировкой. Не говоря уж о том, что тинейджерская неловкость эта ниже пояса…Но повозился в одеяле, буркнул:

— Давай поговорим.

— Что такое любовь?