Книга Бьющий на взлете, страница 53 – Илона Якимова

Очень странно, что он не видел ее природы.

Это настораживало.

Риальто

День теперь тянулся за днем в ожидании рейса. Никогда он так не ждал крыльев. Анеля и мама, мама и Анеля. Каждый их взгляд, каждый обращенный к нему жест он впитывал как тепло, но в каждом ощущалась червоточина. Иногда он всерьез начинал загоняться, что напрасно согласился на встречу. Дочь стала совсем взрослой, мать постарела. Да, их нужно было увидеть, потому что неизвестно, когда доведется вновь. Однако таким, как он, нужно проживать жизнь в одиночестве, довольствуясь голосами в своей голове, людьми, которым он не сможет уже ничем повредить. Достаточно и того, что можешь писать. Незачем портить жизнь окружающим.

До отъезда оставалось четыре дня. Каждый вечер он засыпал все более утомленным — напряжением ожидания взлета. Наверное, потому она учуяла и пришла.

Спал, и снилось, что спит. Октябрьское солнце неуверенно пробивалось в щель века, не в состоянии разбудить. Тень проходила по лицу, неспешно проходила по стене тень ангела Веронезе, тень тени человека.

Проснулся от взгляда.

Эла сидела напротив, босая, перекинув ноги через подлокотник барочного кресла, и свод ее стопы светился в утреннем свете мрамором. Она ни разу не приходила к нему во снах после похорон, да он вообще не видел женщин во сне, как правило, ему хватало и яви. И вот Эла снилась обнаженной — до мельчайших деталей, ощутимых только тактильно, которые сам думал, что забыл. Сон — чудовищная метаморфоза сознания, мгновенно погружающая в бытие, которого нет. А оно есть.

Она есть.

Боже, какое счастье, ничего и не было. Не было той чудовищной Праги. Все живы. Где-то растет его сын. Боялся пошевелиться на границе сна и яви, чтобы не спугнуть, чтобы удержать ощущение.

И, действительно, заговорила:

— Снять палаццо с окнами на канал — у тебя всегда были особые отношения с пространством. Ты выбралотличное место для встречи, дарлинг…

— И время. Как тебе нравится октябрь?

— Нормально. Последний раз мы виделись в октябре.

Последний раз они виделись на кладбище, и лицо ее, люто неуместное в обрамлении гробовых рюшей, так же светилось мрамором, как теперь стопа — с высоким подъемом, ровными пальцами, голубоватой веной на своде — которую он рассматривал, потому что боялся посмотреть выше, увидеть, как разрушилось со временем ее тело, состарилось лицо. Женщина имеет право на чуткое отношение, особенно та, которую ты убил, но посмертно присвоил. Он не смотрел в лицо, но это точно была она. Любовь вообще такова, что не каждый осмеливается взглянуть ей в лицо.

— И город. Скажи, я выбрал отличный город.

— Превосходный. Вот только не надо было просить мадонну у Мираколи свидеться…

— Почему? Я очень хочу увидеться, Эл.

— Потому что такие желания имеют свойство сбываться.

— Пусть сбудется. Ты простила?

— Предательство или убийство?

— То, что я был собой.

— Яничек, дарлинг…

— Черт… скажи это снова! Я соскучился. Я так давно не слышал, как ты говоришь так… и не поливаешь меня тут же дерьмом.

— Тебя, пожалуй, польешь. Стечет, не впитается. Соскучился по тому себе, какой ты со мной, да?

— Ты же знаешь, что нет.

— Положим, я и тогда знала. А оказалось — «тебе показалось». Дело не в том, простила ли тебя я. Дело в том, простил ли ты себя сам…