Книга Развод с императором. Лед истинности, страница 20 – Кристина Юраш

Я посмотрела на руки.

Кончики пальцев покрылись ажурным узором, будто кружево зимы на замерзшем окне. Каждая линия на коже превратилась в миниатюрный хребет, каждая пора — в кристалл. Иней полз выше: по запястьям, по предплечьям, оставляя за собой мерцающий след, как след слизняка на листке при первых заморозках.

Кожа под инеем онемела.

Слёзы больше не текли. Они выдавливались из глазниц маленькими льдинками — острыми, как осколки битого стекла. Каждая новая слеза резала веко изнутри, оставляя крошечные ранки. Я моргнула — и почувствовала, как льдинки скребут по роговице.

Камень врезался мне в лоб — тупой, тяжёлый удар. Но я не вздрогнула. Не почувствовала боли.

Только вибрацию, доносящуюся до черепа, как эхо в пустой комнате.

Словно была под анестезией.

Да! Анестезия. Вот чего не хватало этому миру… О, если бы у меня был бы еще один шанс… А вдруг я смогла бы ее изобрести?

И тут же яркая вспышка мысли померкла. Я знала, что шанса не будет. Мир так и не узнает, что боль можно унять. Что тяжелые роды — это не приговор и не испытание на выносливость и силу…

В горле стояли слезы. Я ведь столько могла бы сделать… Если бы не смерть…

Я шла — и не чувствовала ног. Меня вели — и я не сопротивлялась. Толпа кричала — и звуки доносились издалека, будто сквозь толстое, непробиваемое стекло.

Удар, еще удар.

Боль — это сигнал. Я учила это в институте: боль предупреждает, боль лечит, боль спасает. Боль — наш союзник и друг. Хотя многие думают иначе.

Но эта боль… эта боль не имела цели. Она не защищала меня. Не предупреждала.

Она просто убивала. Каждый камень в лицо, каждый выкрик толпы — не рана, которую можно зашить.

Это изнасилование души. И я вдруг поняла: я не хочу это чувствовать. Не хочу помнить вкус крови на губах, не хочу помнить, как его глаза отвернулись от меня на троне.

Пусть заберёт. Пусть лёд заберёт всё — обиду, любовь, надежду. Лучше онемение, чем эта агония. Лучше вечная зима в груди, чемещё один удар по сердцу.

Потому что боль — это ещё жизнь. А я… Я больше не хочу жить вот так.

И лёд словно откликнулся. Он наползал, а я уже не чувствовала боли от ударов.

Но самое страшное, я больше не чувствовала, как сердце разрывается на части от обиды и любви.

Словно этот лёд, окутавший сердце, превратился в оковы. Душа ещё ныла. Но сердце уже нет… Оно замёрзло.

Подмостки выросли передо мной — грубые, неструганые доски, покрытые коркой льда и снегом, который счистили перед тем, как заставить меня шагнуть на первую ступеньку.

На них стоял палач: детина в капюшоне. В руках он держал топор с потёртой рукоятью, измазанной чем-то тёмным. В центре стоял пень. Огромный, толстый, с тёмными пятнами в центре. Он напоминал те пни в мясном отделе рынка, на которых разделывали туши свиней. Те самые, где кишки вываливались наружу, а мухи кружили над ещё тёплым мясом.

А рядом с пнём корзинка.

Меня вырвало.

Не на землю — внутрь. Желудок свернулся комком, горло сжал спазм, и я почувствовала, как кислота обжигает пищевод изнутри.

Ноги подкосились. Мышцы перестали слушаться, будто их перерезали ножом. Меня втащили на помост за руки — грубо, без церемоний. Камень с меня сняли. Кожа на шее осталась мокрой — не от пота, а от крови мозолей, смешанной со льдом.

Стражник схватил меня за остатки волос и потащил к пеньку. Его пальцы впились в кожу головы, выдирая корни. Но я не почувствовала боли. Только давление. Только движение.