Книга Парижский роман, страница 67 – Рут Райшл

Стелла вдруг вспомнила о портрете, который Селия привезла из Парижа.

– У него была кошачья походка – сексуальная, грациозная, – продолжал Болдуин. – Так вот – он оглядывает комнату, подходит к плите, берет нож и начинает резать лук. Ты же знаешь, Ричард никогда никого не подпускал к своей плите. Но в тот раз он не сказал ни слова, просто подошел и расчистил место. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так орудовал ножом. У этого человека руки танцевали. Кто-то взял валторну и начал импровизировать, подыгрывать ему, а мы все просто замерли и смотрели.

– Наверное, меня там не было. Я бы такое запомнил.

– Они так готовили, эти двое, как будто любовью занимались. А еда! Ричард Олни никогда не готовил плохо, но то было… – Болдуин смолк на мгновение, почти полностью закрыв глаза. – В тот вечер, с шефом Селии, он буквально летал.

Джеймс открыл глаза, но теперь он видел что-то, чего не видел никто из них. Он вызвал в воображении тот вечер и, казалось, наблюдал, как в дальнем конце магазина разворачиваются те давние события.

– Я помню pissaladière. Мы стояли и смотрели, как они готовят, и ели этот мягкий, маслянистый хлеб. В то время я был так беден, что жил на хлебе и сыре, и аромат оливок и анчоусов пробирал меня насквозь.

Он помолчал, а заговорив снова, понизил голос и как будто вылавливал слова из воздуха:

– Вино текло рекой, а сельдерей был таким хрустящим. Ричард откопал какого-то старика фермера, который продал ему большой круг шикарного спелого бри, и этот сыр капал с краешков хлеба. Ричард и шеф-цыган всё спорили…

Стелла хотела было спросить, о чем они спорили, но побоялась прерывать этот поток слов.

– Ричард стоял за то, чтобы все было просто – ты же знаешь, какой он, – но у этого шефа были свои идеи. Помню, он настрогал ломтями рыбу и смешал ее с луком, помидорами и кусочками сельдерея. «Лаймы! – воскликнул он вдруг. – Мне нужны лаймы!» Тогда никто из нас еще слыхом не слыхивал про севиче, и мы были поражены. Потом Ричард приготовил куриный гратен с сырным заварным кремом, а шеф-цыган сделал самый шикарный салат, какой я видел в жизни. Он побросал в него все – куски лимона, куски сыра, а затем достал фиалки из вазы и накидал туда лепестков. Как же это было красиво! Ричард поставил на стол тарелки, и мы все сели.

Болдуин снова замолчал, все так же глядя вдаль, все еще созерцая то невидимое действо.

– Ричард взял вилку и бросил ее на пол, и то же самое сделал цыган, а потом они начали кормить друг друга с рук. Тот парень, с валторной, играл просто мастерски, и комната была словно наэлектризована.

Он остановился. Никто не заговорил, и Болдуин позволил тишине расцвести. Когда он продолжил рассказ, его голос утратил мечтательную ностальгическую интонацию:

– А потом, неожиданно, Селия вскочила, и ее стул громко ударился о стол. Все обернулись посмотреть, что она будет делать. Время почти остановилось. И тогда она сунула руку в форму с гратеном, схватила большой кусок этой липкой запеканки и запустила им в своего мужчину.

– Она в него это бросила? – Стелла никогда не видела, чтобы ее мать теряла самоконтроль.

– В комнате словно разразилась буря. Цыган вскочил, сыр и яйца капали с его волос и лица, а Селия дала себе волю. Она бушевала и кричала, долго, громко, гневно. Парень с валторной попытался заиграть, но ее голос оказался громче. Уж не знаю, что вывело ее из себя – возможно, то, что прекрасный шеф не обращал на нее внимания, но она была в ярости и выбежала на улицу.