Книга Аллегория радужной форели, страница 20 – Мари-Кристин Шартье

– Именно. Ты же знаешь, что я не очень хорошо справляюсь с неловкостью.

– Злым нельзя есть гуакамоле.

– Какой ужас.

– Вот именно.

Она улыбается. Я улыбаюсь. Как прекрасно любить людей так же сильно, как я люблю Кам: на них тогда совершенно невозможно злиться. Им радость, мне радость, поскольку обижаться на кого-нибудь – это не самое приятное в жизни: обиды отравляют.

Мы больше не говорим о стипендии и докторантуре, в этом нет смысла. Особенно сегодня вечером. Сегодня вечером она хочет есть тако, смеяться, болтать, выпивать, чтобы забыть все, что не дает покоя.

А я стараюсь приготовить самые вкусные тако, какие она когда-либо ела. Я вкладываю в готовку все свое внимание и всю любовь. И я не знаю, что еще мне надо сказать, чтобы она почувствовала, что я делаю все это для нее, мне никогда не удавались подобные признания. Вместо этого я действую. Я подаю гуакамоле, открываю пиво, рассказываю смешные истории, случившиеся на неделе, и немножко приукрашиваю их, просто чтобы она рассмеялась. Чтобы ее щечки разрумянились, а с кожи исчез землистый оттенок усталости.

Я не решу ее проблемы, не сделаю вместо нее правильный выбор, но по крайней мере я хоть не унылое чмо, и могу развеселить ее. И мне этого пока достаточно.

С самого детства я мечтала писать книги. Некоторые дети мечтают стать пилотами, супергероями или пожарными, а мне нравилось сочинять истории. Со временем детские мечты рассеиваются, реальность берет верх, и мы учимся находить компромисс между тем, о чем мечтаем, и тем, к чему у нас есть способности. А я, взрослея, продолжала надеяться на то, что мои мечты и реальность однажды воссоединятся. Поступив в университет, я выбрала психологию вместо литературы, потому что… если честно, я даже не помню, как я рассуждала в те времена. Возможно, это была смесь предрассудков, воспоминаний о многолетних усилиях отца, пытавшегося достичь невозможного, и недостатка веры в свои силы, который я не очень-то осознавала. Я была убеждена, что однажды я непременно как-нибудь вдруг переметнусь в литературу, что у меня есть время на перемены, что еще не все потеряно. Неожиданно, ну почти, я получила поддержку от профессора с кафедры психологии: ему понравилась моя научная работа. Я перешла в магистратуру, продолжая убеждать себя, что не все решено, что если подождать еще чуть-чуть, продолжить учебу, то можно будет наконец «посмотреть», куда меня все это приведет.

И вот «посмотрела». Получила стипендию на исследования в области психологии, передо мной открылись возможности блестящего научного пути, который непременно приведет к вершинам, взбираться на которые я при этом не очень-то и хочу, к предназначению, воплощать которое я и не думала. Проблема в том, что я увязла уже довольно глубоко, течение становится все мощнее, и повернуть назад оказалось вдруг слишком трудно. У меня ощущение, что если я соглашусь на стипендию, то уже не смогу соскочить. Предложение докторантуры должно, по идее, переполнять меня гордостью… и я горжусь, как мне кажется. Но это и траур. Траур по мечте. Нет ничего более удручающего, чем необходимость отказаться от мечты.

К счастью, сегодня вечером меня спасает белое вино. И, конечно, Макс. Я вижу, что ему не по себе: не со мной, а с моим смятенным состоянием. Это даже забавно видеть, как он суетится вокруг меня с самого начала, пытаясь развлечь, выражая любовь на свой манер: шутки, теплая успокаивающая рука у меня на затылке, слегка приукрашенные истории с работы, смешные до слез. Он успокаивает меня и немного неловкими стараниями, и просто своим присутствием. Если честно, то одного его присутствия мне вполне хватило бы. Я бы хотела сказать ему об этом, но уже слишком пьяна. Были времена, когда это меня бы не остановило. Но уже несколько недель, как все переменилось. Я не знаю почему, не могу определить момент, когда все стало вдруг иным. Я только знаю точно, что чувствую себя чудовищно неуверенно, и мне хочется держаться за всех, кого я люблю, и за все, что мне знакомо. И это влияет на мое отношение к Максу. Я не понимаю, что случилось. Наши отношения изменились на самом деле или просто все вернулось назад? К той неуверенности, что царила в них поначалу? Неуверенность – вот удачное слово. Уже несколько недель, как, подумав о Максе, я чувствую неуверенность, и мне страшно – не того, что я готова была бы сказать, отнюдь, скорее того, чего я не смею даже допустить. Проблема в том, что обычно я за помощью иду именно к нему. Когда мне страшно.