Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 57 – Кристин Кайоль

Она почти не читает газет, три или четыре книги сопровождают ее как спутники мысли, несколько друзей – как драгоценное достояние.

В четырнадцать лет она день и ночь сидела возле отца, страдавшего раком костей, отказываясь ходить в школу, пока не будет пройден путь к последнему прощению. Там, у постели отца, взяв с него обещание не умирать, заклиная небо еще послушать этот голос, в котором она, казалось ей, нуждалась, чтобы жить, молодая девушка подписала пакт со своим одиночеством. Она выросла, закутавшись в свое одиночество, как в одеяло для тепла, и жила, замаскировав его в определенное искусство жить.

Когда Хлое, ее третьему ребенку, исполнилось два месяца, Инес впала в смутную тоску, которую пыталась оправдать, говоря себе: «Я знаю, что эти моменты спасительны, но знаю и то, что нельзя ими упиваться. Моя дочурка принесла мне свет, от которого стали еще мучительнее все предшествовавшие ему внутренние ночи».

И снова перед ее глазами возникал образ пустыни, и маленькая Аврора опять была с ней.

– Когда я стану матерью этого ребенка?

Она погрязла в длинных неясных монологах. «Еще немного, ну! Выше, ну же! Выше! Осталось совсем чуть-чуть, и я выкарабкаюсь, но какую сторону мне выбрать? Воду, огонь, землю? Я та собака с картины Гойи, тонущая, semihundido, – никто не придет, мне надо подняться самой, но как же это тяжко, как долго. Я неспособна позвать на помощь». «Мой муж, мой врач и мои друзья говорят о послеродовой депрессии. Почему слова так безобразны? Я окружена каменщиками-профи, они заливают бетоном зияющий проем, им ничего не понять про цвета, ничего про взаимосвязи, ничего про головокружение». «Правда в том, что лечить больше нечего, совсем нечего. Мое страдание вполне определенно, я хотела лишь греться на солнце и жить. Жить. Быть уверенной, что я люблю мою дочурку, как люблю моего сынишку, а это не наверняка. Я не могу больше слышать литанию друзей, напоминающих мне про материнский долг. „Ты должна как-то держать себя в руках… Это придет… Ты такая сильная…“ Мне противно, и я даже не могу им этого сказать. Нет, можно взвыть от обиды и даже от злости, когда утверждают, что будто бы знают ближнего и его боль. Я молчу. Это придет, что-то обязательно придет, и это не фигура речи – я знаю, это как голод, вопрос нутра. Среди ночи я открываю глаза и спешу закрыть их, но всегда приходит одно и то же видение: я вдруг вижу троих детей разного роста, мы держимся за руки и идем рядом по узкой сельской дороге. И мне вспоминается тот текст Сирони, который цитировал один мой преподаватель, а я переписала эти слова в студенческую тетрадь: „Я настоятельно прошу: когда я умру, похороните меня на маленьком сельском кладбище, быть может, на том самом кладбище, затерянном в горах, где я так часто гулял, держа за руки моих дочурок, и где смерть впервые пошла мне навстречу“. Моя маленькая Хлоя, ты возвращаешь меня к жизни, и ты же уводишь меня в небытие. Да, но ты ни в чем не виновата».

От этих разговоров с самой собой на самые важные темы у Инес отсутствующий вид, она как будто не здесь, но все меняется, когда она оказывается в обществе других людей и в каком-то смысле выходит на сцену.

Она живет близ площади Сен-Сюльпис и, когда идет на встречи в своем квартале, всегда старается пройти мимо церкви. Она живет жизнью, которую «запрограммировала» инстинктом шахматиста, умеющего жертвовать фигурами, чтобы не проиграть партию. Случайная встреча с этим мужчиной, китайцем, не только прервала ее внутренние монологи; нет, это событие стало для нее алиби, неотложностью и уже – счастьем.