Книга Искатель, 2007 № 06, страница 93 – Журнал «Искатель», Сергей Чекмаев, Марат Назимов, и др.

Машина тронулась с места и через секунду вывернула с улицы, где я прожил последние тридцать лет. Хотелось сказать: «увозя меня навсегда», — но отчего-то я не мог даже мысленно произнести эту фразу.

Я сидел прямо, не откидываясь на спинку, сосредото-

чившись на проносящемся в окнах городе. Сидел, захваченный внутренним безмолвием, и, сложив руки на коленях, пустыми глазами разглядывал мчащиеся навстречу и пропадавшие позади здания. Мимо, всё мимо — покуда возле одного из них, машина не остановилась.

Мотор заглох. Мне следовало выходить.

Не глядя, я нащупал ручку — никак не мог оторвать взгляд от уходящей вдаль улицы с внезапно замершими зданиями. Замок щелкнул, и я снова вздрогнул. Изавозился, не в силах выбраться из машины, тело стало непослушным, задевало за выступы, мешало. Водитель, не выдержав, обернулся. Но снова ничего не сказал.

Я вышел. Остановился перед подъездом знакомого здания. Подошел к парадным дверям, переступил порог — двери распахнулись автоматически. В их зеркальном отражении я видел, что машина все еще стоит за спиной. Будто чего-то ждет. Я сделал еще несколько шагов и попал в холл.

Меня ожидали. В центре небольшого зала, освещенного лишь блеклыми светильниками на стенах, стояли двое. В тех же серых костюмах, что и водитель. Мой шеф и, наверное, мой палач.

Шум отъехавшей машины заставил меня обернуться. Только так я сумел скрыть свое волнение — нет, уже не страх — при виде незнакомца, стоявшего рядом с шефом. И лишь затем подошел, механически пожимая протянутые руки немолодого, начавшего рано седеть шефа, с усталым, каким-то безжизненным лицом, и поджарого молодогочеловека с римским профилем. Молодой человек на полголовы возвышался надо мной и моим начальником. Его ладонь была сухая и горячая.

Церемония приветствия затягивалась, но мы по-прежнему стояли друг против друга, не двигаясь с места, встречаясь взглядами и тут же отводя их. Наконец шеф сглотнул комок, застрявший в горле, — движение кадыка далось ему с трудом — и произнес единственное, все объясняющее слово.

— Всё, — сказал шеф.

И я замер. Я ждал его, этого слова, единственного слова, и теперь, когда оно все же было изречено, во мне будто отключилось что-то. Я не мог ни двигаться, ни говорить.

— Всё, — повторил шеф, устало выдохнув. И, почувствовав мою беспомощность, взял меня за локоть. — Идемте, не стоит здесь задерживаться.

И он повел меня: сначала на лестницу, потом в коридор, бесконечный коридор, соединявший под землей два соседних здания и заканчивающийся дверью в кабинет шефа. Мужчина с горячими ладонями шел рядом со мной, чуть поотстав. Я никак не мог заставить себя посмотреть на него.

Коридор кончился. Мы вошли в кабинет. На столе шефа лежала единственная бумага, я тотчас узнал ее, эту форму, множество раз заполняемую прежде.

Мужчина сел на место шефа, мой начальник остался стоять у стеллажа с папками, за годы работы их накопилось великое множество. Не столько здесь, сколько в соседних кабинетах, переделанных в хранилища. И не только в этом, но и в других зданиях, в других городах, областях, государствах. Каждая бумага в папке означала человека. Каждая заполненная бумага означала закончившего свою жизнь человека, в чем он и расписывался собственноручно, если на то хватало сил, а кто-то, например я, ставил свой код, печать и убирал документ в папку. Каждая папка — двести пятьдесят ушедших жизней. Я оглянулся на стеллаж, чтобы счесть хранящиеся здесь ушедшие жизни, но, неспособный сосредоточиться, оказался бессилен.