Книга Вход только для мертвых, страница 42 – Валерий Шарапов

Шемардин медленно, как-то заторможено поднялся со стула, беспомощно глядя на женщину. На вид ему можно было дать и пятьдесят лет, и сорок, и даже чуть меньше. А все, наверное, из-за того, что был он довольно упитанным человеком: обозначившийся второй чисто выбритый подбородок мясистыми складками провисал, давя на воротник светлой рубахи. И хоть был он среднего роста, из-за своей полноты казался большим, объемным, с пухлыми, даже на вид мягкими руками с толстыми, как сардельки, пальцами. Под скулой имелся короткий синий шрам, и у него были абсолютно седые виски.

— Руки за спину! — снова приказал Жданов.

С удивительной ловкостью, на которую способны только люди, которые этим занимаются долго время, он защелкнул на его запястьях потертые наручники. За многие годы со дня своего изготовления эти наручники успели побывать на многих кровавых руках самых разных преступников, начиная от мелких воришек и заканчивая жестокими серийными убийцами.

Все это время женщина растерянно переводила испуганный недоуменный взгляд с Шемардина то на Жданова, то на Журавлева, но молчала, как видно от страху лишившись голоса.

— Люся, я не виноват! — как-то обреченно крикнул он женщине, когда его выводили из комнаты.

* * *

Шемардин сидел на массивном табурете, широко расставив полные ноги, скорбно ссутулив спину. На его клетчатой рубахе с короткими рукавами в тех местах, где находились лопатки, виднелись мокрые круги от пота. Уронив тяжелые руки между колен, он как-то бессознательно поочередно потирал свои запястья, освобожденные от наручников, и, кажется, не слышал, что говорил ему Журавлев.

— Да как вы можете меня обвинять?! — в какой-то момент вскричал Шемардин и посмотрел на Журавлева и Жданова глазами, полными боли и отчаяния. Его допрашивали уже больше часа, но он в своем преступлении не сознавался. — Как вы не поймете?! Любил я ее! Любил! Ваши обвинения необоснованны. Не мог я ее убить… — уронил он уже потухшим голосом и снова стал отстраненным.

Журавлев положил ручку на лист протокола допроса, поднялся, обошел стол и присел боком на столешницу перед Шемардиным. Интуиция, выработанная за полтора года службы в уголовном розыске, подсказывала ему, что этот человек не способен на убийство. Но требовались доказательства его непричастности к гибели сожительницы, алиби. А с другой стороны, ревнивые мужчины даже из интеллигентной среды, узнав, что любимая женщина изменяет, в состоянии аффекта убивали не только жену, но и ее любовника.

Журавлев, встретившись с тоскливым взглядом мужчины, с видимым сочувствием попросил:

— Вы не горячитесь, гражданин Шемардин, расскажите нам все по порядку. Чем занимались в день убийства вашей сожительницы, желательно по минутам. Почему сбежали тайком в Елец? Почему поругались с Ольгой Владимировной, чего не поделили? Говорят, из-за измены вроде бы. Это так?

— Нет, не так! — выкрикнул Шемардин, вскинув голову. — Совсем не так! Точнее, отчасти так. Жили мы с Ольгой не сказать чтобы душа в душу, но… хорошо. Она женщина хороша… да хорошая. Но в последнее время в наших отношениях с ней что-то разладилось. Она стала как-то отдаляться… Позже домой возвращаться… Стал я ее подозревать… в изменах.

По выражению лица мужчины было заметно, что эти слова даются ему с большим напряжением, с невыносимой болью. Чуть помолчав, он принялся через силу, тяжко вздыхая и морщась, рассказывать дальше: