Книга Другая сторона стены, страница 244 – Надежда Черкасская

– Думаешь, он ушел с обидой на тебя? – тихо спросила я.

– Я боюсь, что это может быть так, – ответила Маргарита, – что бы там ни было, он ведь был моим родным человеком.

– Ты, по крайней мере, хорошо помнишь его, – я грустно улыбнулась, глядя перед собой, – и Януша. Что еще он любил, кроме книг и языков?

– Лошадей, – она улыбнулась, глядя на крест, – а еще он любил уходить к крестьянам в деревни и слушать их песни и легенды. Иногда помогал им, а они его очень за это полюбили.

– А к дядиным идеям лежала у него душа? – осторожно спросила я. Маргарита покачала головой.

– Поначалу он слушал все эти речи Валериана: «Возрожденная Польша», «За нашу и вашу свободу» и прочее. А потом понял, что если начнется восстание, то мир рухнет. И не будет больше ничего: ни дома, ни лошадей, ни крестьян, потому что они не встанут на сторону тех, кто хочет уничтожить все вокруг. Даже если это делается для того, чтобы построить что-то новое. Впрочем, все так и случилось… А твои братья? Онитоже здесь? – вдруг спросила она, оглядывая кладбище.

– Нет, – тихо ответила я, – их похоронили в Крыму. Я не очень хорошо их помню. Они были похожи на отца и почти одно лицо друг с другом, словно близнецы – разница у них в возрасте была в полтора года. Оба светловолосые и светлоглазые, как отец. Нику я помню чуть лучше, чем Сашу – он был самым старшим, чуть посветлее и повыше, и оба они любили таскать меня на своих шеях, а я хохотала на весь дом и пыталась ухватиться за люстры. Отец смеялся вместе с нами, а матушка боялась, что мы все убьемся и сердилась. Ваня же бегал где-то рядом, но он уже был тяжеловат для того, чтобы садить его на шею, и Ника иногда таскал его на закорках. А еще мы часто танцевали, взявшись за руки. Они оба читали мне книги про морские приключения, отчего я хотела стать капитаном корабля, и про древнерусских князей, и потому мне до сих пор хочется знать, где же теперь щит Вещего Олега и чаша из черепа князя Святослава. Вот то, что я помню, потому что потом братья уехали и уже не вернулись.

Говоря о них, я вдруг поняла, что не чувствую скорби и не хочу плакать. Моя печаль была светлой, и я ощущала себя так, словно мои братья были только явлениями из какого-то доброго и далекого сна, а на самом деле их не существовало.

Посыпали мягкие и пушистые снежные хлопья – они падали на наши шали и шубы, на деревянный латинский крест, который стоял у покойного в головах. Я смотрела на этот крест и думала, что Януш, в отличие от моих братьев, ощущался почему-то кем-то более настоящим, хотя я его и не знала. Странное это было чувство. Я еле заметно тряхнула головой и закрыла глаза, стараясь их вспомнить, вызывая их образы из дымки, сотканной из золотого тумана. Но Ника и Саша – все такие же светловолосые и голубоглазые – хоть и мелькнули на мгновение перед мысленным взором – но все же остались сном о другом и нездешнем мире.

Не сговариваясь, мы с Маргаритой зашагали обратно в сторону лога, за которым раскинулся наш город. Еще несколько минут мы шли в полной тишине, зная, что можно обойтись и без слов.

Когда мы были уже неподалеку от моего дома, я вдруг поняла, что мне нужно рассказать обо всем случившемся – о том, что мне сказал Ян Казимир – именно Маргарите. В конце концов, кто может понять, что задумал поляк, кроме его соотечественника? Быть может, этои не искреннее признание вовсе (что было бы не так и плохо), а какая-то хитроумная игра (что вызвало бы, однако, еще больше вопросов и какие-нибудь новые проблемы).