Книга Другая сторона стены, страница 247 – Надежда Черкасская

Мой батюшка, сидевший на своем всегдашнем месте во главе стола, внимательно рассматривал нашу гостью, и, кажется, она ему понравилась. Надо сказать, что девица вела себя очень скромно, но с большим достоинством – она не опускала нос в тарелку каждый раз, когда к ней обращались, но держала спину ровно и слегка наклоняла голову, когда отвечала собеседнику, задававшему ей вопрос.

Она была очень красива – чудесные огромные серо-зеленые глаза и невероятно прекрасный свежий цвет лица. Ей, кажется, не приходилось еженощно спать в папильотках, потому как чудные волнистые локоны у нее были природными – эдакая Ровена[1] Вальтера Скотта, словно сошедшая с картины средневековая принцесса. Однако про себя я все же отметила, что моя подруга Маргарита гораздо красивее, хотя сравнивать двух таких разных барышень и было довольно сложно.

Я также поняла, что отец настолько поправился, что на его лице уже не было заметно следов усталости от тяжелой ночи. Наверное, постарался Розанов, но причиной тому мог и статьприезд брата. Интересно, вспоминает ли отец Нику и Сашу каждый раз, когда смотрит на единственного оставшегося в живых сына? Или он все еще старается забыть их, а заодно и то горе, которое приключилось десять с лишним лет назад под Инкерманом?

Когда закончился обед, мне пришлось взять на себя роль проводника по дому, к тому же, нужно было показать Катерине комнату, где ей предстояло обитать в ближайшее время. Мы не знали, когда она соберется назад, а раз спрашивать о таком невежливо, то было решено оставить ее у нас до тех пор, пока она окончательно не оправится от внезапного известия об убийстве дядюшки. Ей отвели пустующую комнату maman, которая не так давно прислала очередную открытку из Рима и поздравила меня с помолвкой, ни словом не обмолвившись о том, собирается ли она приехать к свадьбе.

Когда мы поднимались в комнату, которая располагалась рядом с моей, я вдруг подумала о том, что поездка Катерины сквозь сибирские снега весьма странна – зачем было нестись в зимнюю стужу в поисках дядюшки, если можно было выписать его к себе, и сомнительно, что он бы мог отказать. Я молча обдумывала эту мысль, так некстати пришедшую мне в голову, слыша за спиной стук каблуков внезапно свалившейся на нашу голову барышни.

В комнате уже стояли ее вещи, которых оказалось не так уж много. Мне подумалось, что даже я выезжала из Пореченска в Омск с большим скарбом, чем она из самой Казани.

Варя и Татьяна уже успели прибрать комнату, в которую я давно не заходила. Впрочем, там почти не осталось следов пребывания матушки, кроме, пожалуй, ее любимых картин с морскими и горными пейзажами. Ее одежда была заботливо завернута в чехлы и разложена по шкафам, однако, была деталь, которую Варя и Татьяна забыли убрать или просто не решились сдвинуть с места – карточка Ники и Саши, сделанная в самом начале войны.

Снимались тогда, двенадцать лет назад, намного реже, чем мы сейчас, но Ника и Саша снялись и отправили карточку нам. Матушка поставила ее в серебряную рамку, и, заходя вечерами к ней в комнату, я видела, с какой любовью она глядит на старших сыновей. А потом, после Инкермана, я видела совсем другой ее взгляд, полный боли и отчаяния. Рвалась ее как-то утешить, но не могла – не знала, как это делается, потому что некому было объяснить мне, что такое смерть.