Книга Другая сторона стены, страница 249 – Надежда Черкасская

– Какая горькая у вас история, – сочувственно сказала я, – и как ужасно все это закончилось. Но знайте, что ваш дядюшка на деле обладал не таким уж тяжелым характером, как вам, наверное, могло показаться. Он иногда захаживал к нам, и был человеком тихим и скромным, и я, признаться, удивлена вашему рассказу… Впрочем, с возрастом люди часто меняются – становятся спокойнее и забывают старые обиды. Быть может, вы зря переживали, и он бы принял вас, как дочь, с распростертыми объятиями?

– Теперь уже не узнать, – Катерина склонила голову и улыбнулась сквозь слезы, – но вам, милая Софья Николаевна, спасибо за ваши утешения, – она взяла меня за руки и слегка приблизилась ко мне. – О, как бы я хотела найти в вас сердечную подругу, какой у меня никогда не было! Когда я увидела вас, я поняла, что вас здесь все любят. Иван Николаевич всю дорогу говорил о вас и о том, как он скучает, о вашем доме и об отце.

Не знаю, хотела ли я быть ее подругой так же сильно, как она моей, поскольку слишком уж нечаянно она ворвалась в нашу жизнь, но она говорила так искренне, что мне захотелось ей помочь. Только что я могла для нее сделать? Разве что приютить, но что будет потом? Так и останется она одна в этом мире? И куда ей податься, даже имея большие средства, если у нее никого более не осталось?

Время в тот день летело как-то уж совсемнезаметно, и я, глянув на часы, осознала, что уже четыре часа пополудни. К февралю день уже давно повернул на лето, хоть это пока и не было сильно заметно. И все же, светлело раньше, а темнело чуть позднее, и иногда, совсем-совсем изредка, когда воздух начинал подрагивать от ветра, в нем чувствовалось пока еще призрачное, но уловимое дыхание весны.

Но все же близился вечер. Проводив Катерину в комнату и оставив ее отдыхать до ужина, я пошла было в гостиную, но там меня никто не ждал – Варвара доложила, что Ваня заперся с отцом в кабинете, и, кажется, у них происходит какой-то секретный разговор. Я вмиг надулась и решила, что пойду к себе в комнату и буду ждать, когда брата замучит совесть, и он придет ко мне.

Я вернулась в свою спальню – в ней уже воцарились первые, едва заметные тени наступающих сумерек. Голые ветви деревьев, тонкие, укрытые инеем, тянулись в окно, за которым снова шел нескончаемый снег.

Достав из кармана рамку с карточкой братьев, я поставила ее на свое трюмо. Они глядели на меня светлыми глазами, едва заметно улыбаясь.

«Ни-ка! Са-ша!»– в голове у меня вдруг раздался детский голос. Но кто это говорил? Может быть, я сама, когда еще была маленькой?

«Ника!»

И кто-то подбрасывает меня в воздух и ловит сильными крепкими руками.

«Саша!»

И чей-то голос напевает мелодию давно забытой песни, слова которой стерло седое время.

Из-за низкого неба за окнами спальня выглядела голубовато-серой. Я бросила взгляд на стоявший у стены мольберт – на нем красовался мой портрет, начатый Михаилом. Он упорствовал и никак не хотел показывать его до того, как закончит писать, но я настояла, а мой жених, по его словам, отказать мне никак не мог.

Вправду ли я хотя бы вполовину так же красива, как он видит меня? И неужели правда можно любить кого-то так сильно, как я полюбила его? Где-то он сейчас? Быть может, уже едет сюда, в Пореченск, чтобы снова быть со мной и тайком, пока никто не видит, снова поцеловать меня? До лета – и до нашей свадьбы – оставалось совсем немного. Когда уйдут снега и закончатся дожди, мы насовсем останемся вместе. Когда уйдут снега и дожди… Когда же они уйдут?