Книга Другая сторона стены, страница 57 – Надежда Черкасская

– Рад, что для моей осталось место, – Розанов протянул свою свечу, зажег ее от лампады и поставил. Закрыл глаза, что-то беззвучно прошептал и трижды перекрестился, поклонившись в пояс. Мы долго стояли у этой иконы. Я молилась о своем – об отце и брате, о матери, которой давно не видела, о погибших братьях, которых почти не помнила.

– Пойдемте? – Розанов прервал блаженную тишину еле слышным шепотом. Я повернула голову и увидела, что он улыбается сквозь слезы. Как и я. Так, молча глядя друг на друга, мы простояли еще несколько мгновений, а потом вышли из храма.

– Два моих брата погибли десять лет назад в ноябре в Инкерманском сражении[6]. – еле слышно сказала я, когда мы начали спускаться с крыльца, – Англичане открыли по нашим войскам картечный огонь. Однополчане написали, что видели, как Николай закрыл собой Александра.

– Мы все до сих пор носим траур по ним всем. Но никогда не будем носить траур по русской чести[7], – прошептал Розанов, осторожно коснувшись моей руки.

– Почти так говорил покойный государь, – ответила я.

– Да, почти так и говорил… – доктор посмотрел куда-то вдаль и грустно улыбнулся, а потом перевел взгляд на меня, – Помнится, вы как-то спрашивали, что побудило меня стать доктором.

– Да, мы с отцом интересовались, и вы сказали, что с детства мечтали об этом. Есть что-то, о чем вы умолчали?

Розанов расстегнул свою черную соболью шубу, и я заметила под ней странноватый темный сюртук, с вышивкой, чем-то напоминавшей газыри[8].

– Кажется, и до нас добралась столичная мода? – я с улыбкой кивнула на сюртук.

– Да, балуюсь немного. Впрочем, если уж сам великий князь Михаил так одевается…[9]– Розанов, кажется, даже чуть залился краской. Кавказский стиль по завершении войны[10] начал покорять страну, впрочем, не только он. Мне, к примеру, нравились балканские мотивы, особенно сербские, а вот нахлобучивания на себя разного рода «гарибальдиек»[11] я совсем не понимала. Впрочем, можно ли было ожидать благоразумия от носившихся с этим стилем? Ответ на сей вопрос напрашивался сам по себе. Именно поэтому красный цвет в одежде у меня был под строжайшим запретом. Я уже было подумала, что наверняка у Маховского, если разворошить его нехитрый гардероб, наверняканайдется красная рубашка и еще что-нибудь, но тут Розанов, наконец, извлек на свет Божий предмет, который я уже видела в его руках.

– Вот, – он показал мне монету. В день нашего знакомства, когда Розанов печалился из-за смерти младенца в родах, я впервые увидела его именно с ней в руках.

– Я тоже люблю эту монету из-за портретов [12]. Так вы стали доктором из-за… полутора рублей? – с сомнением в голосе сказала я.

– Строго говоря, почти, – он улыбнулся, – но не совсем. – До определенного времени я и мои родители жили в Петербурге. Кроме меня у них родилось еще трое детей, но все умерли. Двое в родах, один – через год после рождения. У родителей оставался только я, и они воспитывали меня хоть и в строгости, но не без нежности, их главной целью было сделать меня человеком, осознающим себя и любящим свое дело – каким бы оно ни было. И вот, к десяти-одиннадцати годам я уже представлял, кем хочу быть. И однажды мы с матушкой прогуливались по Дворцовой набережной…

Я замерла, понимая, что Розанов сейчас мне расскажет, но никак не могла поверить в правдивость этих, еще не сказанных слов.