Книга Дочь поэта, страница 27 – Дарья Дезомбре

Когда вечером в квартиру позвонил Слава, я сама нарезала салат: крутые яйца, зеленый лук, редиска. Сама же съела бóльшую часть миски.

— Антидепры таки работают, — заметил, шумно прихлебывая чай, мой незваный медбрат. Я поморщилась, а он добавил с видимым облегчением: — Наконец-то.

Я могла бы сказать ему — дело не в таблетках, дружок. Дело в нем, в нем, в нем… В незнакомце с моим лицом.

В чем ценность человека — научного червя? Он умеет копать. Прорывает свои туннели в обилии данных, по крупицам выискивает информацию. Удивительно, как много можно найти только в одном интернете. Мемуары на «Проза. ру», полные сплетен, где под вымышленными именами запросто угадываются реальные персонажи. Древние передачи на ютубе. Интервью в архивах глянцевых журналов онлайн. Обрывки слухов на форумах. Фотографии — десятки фотографий, если знать, что искать, можно не только по имени и фамилии, но и еще по сочетанию слов: поэты, премии, премьеры (а за двадцать с лишним лет активного существования Всемирной сети случилось много премий и премьер).

О, на такой лихорадочный поиск способны только влюбленные женщины — по кусочку пиджака узнать среди светской толпы, отметить, с кем стоял, с кем выпивал и обнимался, а вот эта дама — она появлялась еще на каких-то архивных фото… И кто же она? Жена номер два? Номер один? Любовница? Следов моей матери, к своему облегчению, я не обнаружила.

Зато стала просыпаться ночью в слезах, вспоминая какие-то детали из прошлого. Проходные мелочи, теперь они отзывались болезненным смыслом, укрупнялись, застилая собой все прочие воспоминания: Двинский был зашифрован там, в самой младенческой глубине моей жизни, подавал мне оттуда тайные знаки. Так на старых фламандских пейзажах из деталей ландшафта складываются огромные монструозные головы. Отцовская любовь ко мне — всеобъемлющая, но странно отстраненная. Его мягкая улыбка, когда кто-то из его друзей врал, как мы с ним похожи. Понимающий кивок, когда он, физик, узнал, что я хочу заниматься филологией, а позже — поэзией XIX века. И его утверждение однажды, в мои пятнадцать: ты сама должна писать стихи, у тебя это в крови. С чего бы? — огрызнулась юная я. И он, смущенный, бормочущий, что по молодости все рифмуют.

Ох, папа, обращалась я ночью к пыльной люстре под потолком, к круглой лепнине розетки. Прости меня, правда всю дорогу была тут, у меня под носом. Но она не нужна была — ни матери, мучившейся (я, по крайней мере, на это надеюсь) чувством вины, ни тебе, страдавшему от своего не-настоящего отцовства. Ни мне. По малолетству — в начале. По причине равнодушия и отвлеченности от реалий жизни — потом.

Да, ночами меня душило чувство вины и отчаяниеоттого, что я так и не смогла сказать папе, что мне плевать, плевать, плевать! Что он и есть тот единственный, самый настоящий, самый родной. Но наступало утро, и я прилипала к стулу перед компом, в истовом поиске новой информации про того, другого, которого я никогда не знала. Пальцы, печатая все новые сочетания слов в поисковике, дрожали, как хвост у гончей.

Я чувствовала себя предательницей. Ненавидела себя. Но ничего не могла с собой поделать. Расиновский транспор уже нес меня в своем вихре, а я и не сопротивлялась. Отчего-то забыв, что пьесы Расина неминуемо оканчиваются трагедией.