Книга Дочь поэта, страница 30 – Дарья Дезомбре

— Секундочку. — И меня переключили на нечто моцартовское. Классика — вечные ценности. А затем глубокое контральто, уже без приветствия, произнесло: — Слушаю.

— Добрый день. Я хотела бы оплатить задолженность за этот год.

— Фамилия?

На секунду замешкавшись, я произнесла девичью фамилию Вали. На другом конце раздался щелк клавиш.

— За этот год?

— Да. — Я затаила дыхание.

— Девяносто восемь тысяч. Апрель месяц, — наконец произнес все тот же низкий голос. — Только задолженность погашена.

— Отлично. — Я сделала вид, что обрадовалась. На самом деле, я была ошарашена. — Простите, а кем погашена?

Клавиши щелкнули еще пару раз.

— Двинским Олегом Евгеньичем.

— Благодарю вас. — Я положила трубку.

А девяносто восемь тысяч — это много или мало? Я полезла в интернет.

В среднем, пребывание в одноместной палате частной психбольницы стоило от двенадцати до пятнадцати тысяч рублей. Значит, примерно недельное пребывание. Достаточно, чтобы снять острый эпизод. Не более. Я постучала пальцами по столешнице. Это был рискованный шаг, но попробовать стоило. Как хорошо, что под нажимом гостеприимных Валиных родителей — а ну как приедете в наши края? — я таки записала их номер телефона.

— Галина Сергеевна, здравствуйте!

— Никочка, как я рада вас слышать! У вас все в порядке?

— Да, конечно, не волнуйтесь. У меня к вам хозяйственный вопрос. Дело в том, что я нашла один неоплаченный счет из клиники…

— А, ясно. Сколько там?

Ни секундной паузы, лишь дрогнувший голос.

— Девяносто восемь тысяч.

— Понятно, ерунда.

— Не такая уж ерунда, — не выдержала я.

— Что вы, Никочка, Валюша и по миллиону за полгода належивала. Так куда деньги скинуть, на счет Олега Евгеньевича? Или, наверное, теперь лучше сразу вам?

Я пообещала прояснить этот вопрос, пожелала всего наилучшего и повесила трубку. Итак, фермеры беспрекословно переводили Двинскому за дочь серьезные суммы. По совокупности платежей (миллион за полгода, мама дорогая!) Валя должна была частенько и довольно продолжительное время лежать в «Ренессансе». Нотогда бы об этом так или иначе знали все прочие члены семьи и относились бы к ней соответственно. Однако ничего подобного я не заметила — разве что внимательную нежность Алекс: и то, разве что в последний месяц.

Хм. Любопытная и не очень прозрачная история. Однако у меня созрело предположение: Валя, очевидно, лежала в «Ренессансе» явно реже, чем думали родители. А разницу Двинский благополучно прикарманивал. Существенную разницу. Такую литературой заработать трудно. Еще презренной прозой, туда-сюда. Но поэзией… поэзией столько зарабатывали лишь в застойные времена, печатаясь в журналах-миллионниках вроде «Юности». Те времена прошли, и теперь у Двинского в руках оказалась девочка, которую все принимали за бессмысленное имиджевое приложение, юную нимфу при стареющем гении. Однако Двинский и тут обманул всех.

Я откинулась на Двинском кресле — комфортном, обтянутом теплой кожей (спасибо тебе, алтайская пшеница!), и впервые согласилась с Костиком. Похоже, тут действительно все не так просто, как кажется со стороны.

Перед тем как сойти с ума (а может, уже после), Офелия говорит: «Господи, мы знаем, кто мы такие, но не знаем, чем можем стать». Я постепенно менялась, как меняется личинка, не зная о своей будущей судьбе, но прозревая ее.