Книга Дочь поэта, страница 54 – Дарья Дезомбре

— Александр Сергеевич тоже взял барышню на воспитание. Однако не стоит недооценивать генетики.

Двинский хохотнул.

— Это верно. Но во времена Александра нашего Сергеича редко практиковались разводы. Тогда как мы… — Он подмигнул. — Можем теперь их просто поменять.

Я решилась.

— Олег Евгеньевич, простите, если лезу не в свое дело…

— Тааак, — отхлебнул он из чашки. — Дурное начало. Продолжай.

— Но я тут случайно увидела у вашей жены таблетки. И я… знаю, что это за препарат.

Он отставил чашку, взгляд его потяжелел.

— Это серьезное лекарство, по показаниям. Я подумала, если вдруг вы не в курсе…

— Я в курсе.

— А… Ладно. Тогда конечно. Простите, что…

Он шумно выдохнул через нос. Потрогал мясистое ухо.

— Послушайте, Ника. Вы уже как-то… почти член семьи. И я, и русская поэзия, кхм-кхм, в моем лице, вам весьма обязаны…

— Вы ничего не должны мне объяснять. — Я мелко закивала, забрала со стола свою чашку и понесла к раковине, стараясь не пересекаться с ним взглядами. Что я наделала? Зачем полезла не в свое дело? Хотя зачем, понятно. Быть ближе, еще ближе, еще ближе… Пока тебя не оттолкнут, идиотка.

— Она выпивает, — раздался глухой голос за спиной. —Ничего не поделаешь. Крестьянские гены. Эти таблетки — замена. Не самая лучшая, но все же.

Я обернулась наконец от раковины. Он безрадостно улыбнулся, пожал плечами. Я вспомнила наш первый вечер, тот совместный ужин. Как аккуратно обходили бокал Вали, разливая вино всем остальным. Спорт, антидепрессанты, обособленность от прочих членов семьи…

Двинский, вздохнув, отвернулся к окну, и я наконец смогла смотреть на него неотрывно. Профиль у него был из той самой, вергилиевской, эпохи: тяжелый подбородок и выдающийся нос. Плюс лоб, ставший еще более высоким — спасибо лысине. Его бы чеканить на древнеримских монетах, подумала я.

— Когда она выпьет, — наконец сказал он, — а пить мало она не умеет… То становится неуправляемой.

— А надо — чтобы оставалась управляемой? — вопрос вырвался у меня помимо воли, я загляделась на профиль, и внезапно передо мной оказался фас. Двинский замер. Карие глаза подернулись пеплом, вытянулся зрачок. Я застыла.

— Послушайте, Алекс. А давайте устроим ужин! — решилась я одним ясным утром, вдохновленная в кои-то веки голубым небом за стеклами нашей веранды.

Алекс сидела у окна, согнув тощую спину и подобрав голые ноги под себя, и пила черный кофе.

— А есть что праздновать? — Она повернула в мою сторону острую скулу и край русалочьего глаза.

Я пожала плечами:

— Ну, это не аргумент. Бóльшую часть жизни нам праздновать нечего. Но семья теперь разбежалась по квартирам в Питере. Здесь наездами. А мы с Валей тут хандрим… (по правде сказать, Валю я тоже почти не видела. Вряд ли она меня избегала, хотя…)

Алекс дернулась: Валя. Валя тоскует, Валю нужно подбодрить.

— Хорошо. — Вытащила она из-под себя затекшую ногу. — Кто будет готовить ужин?

Я не верила своему счастью.

— Я сварганю основное блюдо. Аню можно озаботить десертом.

Алекс смотрела на меня не без иронии.

— А Алексей, я так понимаю, будет ответственен за алкоголь?

Я видела, что плескалось в ее глазах: кое-кто, похоже, возомнил себя хозяюшкой? Я не опустила взгляда: что же поделать, читалось в моих, если настоящая хозяюшка в этом доме не способна примерно ни на что?