Книга Чужие дети, страница 133 – Лина Коваль

— Да! –– часто киваю и кусаю губы от досады.

Так и было. Согласна.

Полностью согласна.

— Ты обиделась на меня, поэтому ошиблась. Ты просто обиделась, девочка моя! –– хрипло шепчет бывший муж. Его слова проникают в самые потаенные уголки души и оседают там прозрачной вуалью.

— А разве есть разница, Адам?

— Для меня –– разница колоссальная.

Я снова чувствую откат.

За меня всегда принимали решения. Даже влюбившись в Адама, я все время, как глупый щенок, искала одобрения отца. А когда не находила, часто делала ошибки, ни во что не ставя ни мужа, ни наш брак.

— Я не знаю, Адам. –– устало прикрываю глаза. –– Все будут говорить о нас гадости. Осуждать… Всем до нас есть дело.

— Я буду закрывать всем рты.

— Всем рты не закроешь.

— Я буду стараться, но ты ведь у меня выдающаяся, талантливая актриса, Катерина Антоновна, –– его голос мягко улыбается, а прохладные, влажные ладони продолжают гладить мои щеки. –– Люди всегда будут что-то говорить о тебе, потому что ты привлекаешь внимание и тебя хочется разглядывать. Всю.

— Ты судишь по себе, Адам.

— Это да. Я глаз с тебя не спускаю. А про недоброжелателей… Ну и что? Пусть говорят, а мы будем жить. Жить счастливо, красиво и не замечать всего этого. Вдвоем как-нибудь справимся. Нарисуем круг, за гранью которого оставим все плохое. Грязь оставим им. Там будем только мы. Только наша любовь и наша Лия. Она у нас замечательная. Больше никого не впустим в свой маленький круг. Будем его оберегать от чужих глаз. И закрывать всем рты! –– агрессивно трется губами о мой подбородок.

Все это звучит так заманчиво, что я распахиваю глаза и смотрю на Адама.

Он склоняется надо мной и с пронзительной искренностью во взгляде продолжает, стирая мои слезы большими пальцами:

— Я люблю тебя, Катя. Говорил и буду говорить. Без тебя все не имеет смысла. Я построил дом: большой, уютный, теплый, но не могу там жить. Тошно. Без тебя, без Лии, без нашей семьи. Я хочу снимать кино, но у меня ничего не получается. Я без тебя –– пустой. Бездарь. Если думаешь, ты одна коришь себя за ошибки –– это не так. Первое, что я делаю каждое утро, едва открыв глаза, –– испытываю чувство вины.

— Я согласна, –– шепчу одними губами.

Но он будто не слышит. Усеивает моё лицо короткими, отрывистыми поцелуями:

— Обещаю, я никому тебя не отдам и не позволю обижать! Никогда.

— Я… согласна, Адам.

Кажется, до него наконец-то доходит смысл моих слов.

По мужественному лицу пробегает тень облегчения, а потеплевшие ладони теперь обхватывают мою шею.

Лбы припечатываются друг к другу.

— Моя Катя.

— Мой… Адам.

Дыхание замирает.

Наши губы сливаются в горячем поцелуе.

Мои пальцы исследуют влажные после дождя короткие волосы, крепкую шею и сжимают плечи. Мужские руки становятся все более требовательными, проникают под халат и оставляют его лежать невесомым облаком на полу.

Варшавский подхватывает меня и прижимает к себе.

Мир –– жестокий, холодный и осуждающий кружится вместе с богатым убранством гостиничного номера. Все, как Адам говорил –– остается чуждым.

Я ничего не чувствую, кроме его любви. Она обволакивает трогательной нежностью, спасает своей силой и искренне все прощает добротой.

Любовь во всем. В том, как Адам аккуратно укладывает меня на кровать и нависает сверху. Как вновь целует долгим, тягучим поцелуем, как смотрит, будто до сих пор не верит, что я все это позволяю.