Книга Чужие дети, страница 75 – Лина Коваль

Потом позиция сменяется.

Еще и еще.

Глаза начинают слезиться от ослепляющего света. Тело напрягается, чтобы не чувствовать, а все реакции на прикосновения и поцелуи я беру исключительно из жизни, представляя на месте Игната Варшавского.

Мой сексуальный опыт не такой обширный — всего один мужчина, с которым я была близка исключительно по любви, поэтому прекрасно помню, как это — когда любое, даже самое невесомое прикосновение вызывает удушающую волну жара в груди, а сердце вот-вот распадется на части.

Судя по одобрительным интонациям Григоровича, у меня получается передать то, что требуется, с первого дубля, но неловкость так и не уходит до самого конца.

— Снято, — командует Артем.

Я теперь без угрызений совести, что замараю реквизит, завязываю пеньюар и потерянно озираюсь в поисках Варшавского. Зачем? Сама не знаю. Просто хочу увидеть, что все нормально.

— Мне понравилось, — тем временем делится впечатлением Игнат, забрасывая рубашку на плечо и помогая мне подняться. — Можно сказать, закрыл старый гештальт, Катерина.

— И не надейся, — хмурюсь и ищу свои мягкие тапочки.

Он же не собирается это обсуждать?..

— Перерыв полчаса, — громко объявляет Григорович, а я все еще не могу найти Адама.

Сначала думаю, что это из-за бликов перед глазами, но они быстро проходят.

— Ушел, — тихо сообщает Глафира, как только я подхожу.

Я киваю, показывая, что понимаю, о ком именно речь, при этом испытываю легкое облегчение.

— Куда? — потираю шею сзади.

Вдоль позвоночника будто иглы впиваются. Одна за другой. Подгоняют.

— Полагаю, к себе.

Я киваю и выхожу из павильона, прикрывая горящие губы тыльной стороной ладони. Мои размеренные шаги срываются на быстрые и переходят в бег.

Бегу еле переставляя ноги.

Сердце безжалостно колотится о ребра.

Длинный коридор заканчивается лестничным пролетом, слетев вниз, я открываю нараспашку дверь с табличкой «Варшавский».

Замираю на пороге.

Адам стоит, отвернувшись к большому окну. Режиссерская жилетка небрежно брошена на стол. На полу возле него разбитая чашка и разлитый кофе.

Сквозь тонкий серый свитер проступают напряженные мышцы спины, которые становятся еще рельефнее, когда бывший муж поворачивается и, увидев меня, хмурится.

— Было? — приподнимает брови и спрашивает чужим голосом.

— Было!.. — киваю.

Я пораженно качаю головой, жалобно всхлипываю и подаюсь вперед, переступая через свои обиды и осколки.

Адам делает шаг навстречу, подхватывает меня на руки и намертво прижимает к груди, а я зарываюсь холодным носом в мягкий кашемир, обнимаю крепкую шею и позволяю себе утонуть в сладковато-дымном аромате любимого ветивера.

Все напряжение последних дней, а может быть, даже нескольких лет, проведенных в полном одиночестве, выходит из меня сдавленными рыданиями и горячими слезами, только усиливающимися, когда мужская ладонь аккуратно сжимает мой дрожащий затылок, а над ухом слышится душеразрывающее и хриплое:

— Катюша. Моя. Катюша…

Когда я была маленькой, мама часто ругалась с Ингой Матвеевной по поводу сервировки столов для торжественных приемов. Дело в том, что в Шувалово два фамильных комплекта столового серебра: на одном красуются императорские вензеля, на втором — очень похожие на них изысканные цветы.

Отличить комплекты было практически невозможно, только если сильно приглядываться, что высокопоставленные гости, конечно, никогда бы не стали делать, но мама вела себя непреклонно: в доме все должно быть идеально!..