Книга Клятвы и бездействия, страница 41 – Сав Миллер

Я и сейчас не уверена, что папочка мог каким-то образом избежать ранения, но время, когда у меня был шанс получить ответы, уже прошло.

К тому же гораздо легче наслаждаться жизнью, когда твоя голова спрятана в песок.

— Элен, я жду.

Мама легонько подталкивает меня, и я решаюсь войти в кабинет. Черт, как жаль, что в руке у меня нет бейгла или чего-то сладенького, что отвлекло бы от скручивающейся в животе тревоги.

Он сидит в одном из огромных кресел у стола на фоне выстроившихся вдоль стены книжных шкафов. Они лишь собирают пыль и относятся к тем вещам в доме, которыми никто не пользуется.

Единственное отличие от прочих в том, что прислуге сюда вход запрещен.

Папочка жестом предлагает мне сесть напротив.

Сам же закидывает ногу на ногу и делает глоток из хрустального стакана, который я подарила ему на День отца, когда мы еще жили в Саванне; с одной стороны стекло пронзает пуля, на другой выгравированы имена близнецов и мое.

Папа вращает стакан, перемешивая темную жидкость, и внимательно смотрит на меня, отмечая детали. Щеки мои загораются, тревога нарастает с каждой секундой, отмеряемой старинными часами.

Появляется мама и традиционно занимает место за мужем. Она ободряюще мне улыбается и принимается массировать ему плечи.

Папочка, наконец, начинает говорить, и первая фраза ударяет меня, словно хлыстом.

— Ты решила меня убить, Элен?

Я сглатываю и кладу руки на колени. Опять слышу урчание в животе. Уже почти пять утра, скоро люди проснуться и будут завтракать. Бог мой, с каким удовольствием я бы сейчас съела пару пончиков с джемом.

Или омлет. На променаде вдоль пляжа есть ресторан, где его подают с жареным зеленым луком и сметаной, и порции у них всегда огромные, так что, как бы ни был голоден, все никогда не съешь.

Сейчас было бы очень кстати. Все лучше, чем сидеть здесь.

— …даже, черт возьми, не слушает.

Папочка стряхивает руки мамы, подается вперед и щелкает пальцами прямо перед моим лицом. Жест возвращает меня в реальность, и я слышу, как он недовольно фыркает.

— Я слушаю, – отвечаю, расправив плечи. – Не все в этом мире связано с тобой, папочка, у меня есть своя, личная, жизнь.

— Личная жизнь. – Он усмехается и опускает стакан на низкий столик между нами. – Ты же ни с кем не встречаешься. По крайней мере, не встречалась с той поры, как после Вермонта приняла решение расстаться с Престоном.

— И я не хочу встречаться с Престоном.

— Что ж, это плохо, чертовски плохо. – Он с силой бьет кулаком по подлокотнику кресла, мама подпрыгивает и отдергивает руки. – Ты Примроуз, Элен, и будешь делать то, что я велю.

— Томас, – с мягким укором произносит мама. Таким тоном пытаются успокоить нервную лошадь. – Она взрослая, мы не должны контролировать все в ее жизни.

— О, я тебя умоляю, дорогая. Взрослая, которая ни за что никогда не платила и ни дня не работала. У нее даже нет и не было настоящих подруг. Сидит целыми днями в комнате, рисует и набивает рот, думая, что люди не видят, как вес ее то растет, то падает, на каждом снимке в прессе она разная.

Он замолкает, чтобы убедиться, попал ли удар в цель. Ох, я ненавижу, когда звуки каждого слова будто вонзаются в кожу.

Встаю на ноги и откашливаюсь.

— Если это все, что ты хотел сказать, я, пожалуй, пойду.

Папочка подскакивает с кресла и сжимает мою руку. Сильно и уверенно, как и тогда, несколько месяцев назад, заставляя вспомнить проклятую ночь. Сердце сжимается при виде его красного от злости лица.