Книга Клятвы и бездействия, страница 42 – Сав Миллер

Обстоятельства сейчас совсем иные, но чувства это вызывает такие же неприятные.

— Я добьюсь, чтобы его снова арестовали, – произносит папа, когда мне удается вырваться. Он идет за мной по пятам к дверям кабинета, спиной чувствую каждый взмах рукой в попытке меня удержать.

— Бога ради, Томас. – Мама идет рядом, словно боится оставить нас наедине.

Вполне разумно.

Дверь я распахиваю как раз в тот момент, когда папочка хватает меня за волосы и тянет назад. Успеваю увидеть Джонаса – он стоит в расслабленной позе, прислонившись к одной из колонн в холле. Замечаю, каким острым становится его взгляд, когда он оценивает, как папа пытается меня удержать. Челюсти его сжимаются, желваки дергаются, словно повторяя ритм биения сердца.

— Если уйдешь прямо сейчас, – говорит папочка прямо мне в ухо, – я лишу тебя всего. Выплат, наследства и всех связей с семьей. Ты потеряешь все, что могла бы иметь, как Примроуз, если выйдешь из дома с этим преступником.

«А сам ты кто?» – вспыхивает у меня в голове.

— Смотрю, ты по-прежнему удерживаешь людей рядом угрозами. – Джонас качает головой и подходит на шаг ближе. – Приятно, что ты не меняешься, Том.

Папа даже не смотрит на него, он ждет моего ответа.

Чувствую в душе колебание и на мгновение склоняюсь к принятию его условий. Он ведь прав в том, что у меня нет настоящего жизненного опыта, хоть и по его вине. Лучший способ удержать человека под полным контролем – сделать так, чтобы он был во всем от тебя зависим.

Было время, когда я даже не думала противиться. Если бы вы спросили одиннадцатилетнюю девочку, склонившуюся в кухне над умирающим отцом, возможно ли, что ей будет противно одно его присутствие, она бы рассмеялась вам в лицо.

Впрочем, та девочка совсем его не знала, не представляла, на что он способен.

И мой долг перед ней – не позволить ему одержать верх.

Я не отвечаю папочке, и он с рыком отталкивает меня. Я лечу в сторону, готовая упасть, но вместо одной ожидаемой твердой поверхности, наталкиваюсь на другую, теплее камня, но в некотором смысле тоже холодную.

— Мы закончили, – объявляет папа. В каждом слове столько отвращения, что я чувствую себя перед ним крошечной, не больше десяти футов ростом, но мне удается подавить неприятные ощущения, и я отстраняюсь от Джонаса.

— Вовсе нет, – говорит он, – мы только начали. – Джонас успокаивающе проводит по моей спине, по голове, проверяя, все ли в порядке. Меня охватывает дрожь, она усиливается с каждым его прикосновением.

Воспоминание о нашем поцелуе проникло в мое подсознание, оно всплывает бесконтрольно, словно живет своей жизнью. Сейчас бы я с удовольствием его повторила в реальности, хотя бы для того, чтобы отблагодарить Джонаса за своевременное появление.

Мама пытается установить контакт между нами, но папочка захлопывает дверь прямо перед нашими лицами. Последнее, что я вижу, – страдание на ее лице. И вот я больше не часть этого дома и семьи.

Складываю руки перед собой и натягиваю улыбку.

— Что ж, теперь можно с уверенностью сказать, что мне не надо делать над собой усилие и посещать семейные праздники. Надеюсь, твои родители более гостеприимны.

— Мои родители умерли.

Я киваю и тянусь к ручке чемодана, который совсем недавно уронил Престон. Сожалею, что я убедила Кэша остаться в Бостоне, но одновременно радуюсь, что все закончилось.