Книга Клятвы и бездействия, страница 91 – Сав Миллер

Впрочем, откровенно говоря, меня больше всего беспокоит не это.

Меня тревожит ее сопротивление. Желание нападать.

В тот момент она стал совсем чужой, даже больше, чем в ночь, когда мы познакомились. Я пытался соединить это ощущение омерзения и пустоты с теплотой, которую начал чувствовать. Это сводило меня с ума, я бы солгал, сказав, что близость не доводила меня раз или два до края.

Проблема в том, что я с самого начала знал, что Ленни серьезно потреплет мне нервы.

Однако, похоже, я неверно рассчитал, в какой области.

Рука соскальзывает, когда я склоняюсь к холсту, опираюсь основанием ладони и смотрю, как большая кисточка в моих пальцах упирается в материал, протыкает его и утопает наполовину.

Сажусь на пятки, делаю несколько глубоких вдохов, чтобы унять эмоции.

Им нельзя позволить выйти из-под контроля, тогда управлять желанием почти невозможно.

Вскидываю подбородок и смотрю в сторону острова в другом конце помещения. Джонас стоит, положив планшет на столешницу, и перенастраивает охранную систему.

Он хмурит брови, морщит лоб и выглядит растерянным, но ни разу не отрывается от экрана и не поднимает голову, кажется, ему даже неинтересно происходящее вокруг.

Меня терзает чувство вины, не принесенные извинения давят еще сильнее. В душе я хочу попросить прощения, умолять, но побороть упрямство не могу.

Поступать плохо – стыдно. Потом бывает очень тяжело. По этой причине так много людей намеренно увеличивают размер своих ошибок, вместо того чтобы просто признать их и работать с ними; рыть яму и дальше в податливой земле гораздо проще, чем вылезти из нее и закопать.

В моем детстве папа никогда не признавал свою неправоту, хотя, разумеется, как все, ошибался. Будучи совсем маленькой, я этого не понимала, может, просто не хотела. Ведь папа и мама были моими самыми близкими друзьями, позволить себе увидеть их истинные лица означало обречь себя на одиночество.

Пользу приносило еще и то, что они любили меня больше, уделяли мне больше внимания, когда я соглашалась с ними. Потому я покорно говорила все, что от меня хотели услышать, все, что подтверждало их версию.

Постоянно выдаваемая ложь рано или поздно начинает наносить урон репутации, и ты превращаешься из ребенка в игрушку, из уважаемой личности в недочеловека.

По этой причине папа отказался верить Престону, рассказавшему, что я, по его мнению, сделала.

Назвал лгуньей меня, когда выслушал мою версию, и сразу выдумал собственную, которую и распространили СМИ. Ведь никто не откажется от горячих новостей, верно?

Несколько недель я была главным фаворитом-лузером Апланы. Моя фотография красовалась на всех первых страницах и обложках, на всех сайтах и каналах в интернете, повествующих о жизни знаменитостей. Звездная игрушка, объект для шуток, они смотрели на меня и делали ставки, как низко я паду и смогу ли окончательно потопить клан Примроуз.

Именнопоэтому я сбежала. Уехала с острова, скрылась от постоянного внимания, к большому недовольству папочки.

Для него побег равен признанию вины, хотя в его глазах репутация моя и без этого уже была подмочена.

Ему не нравилось, что в Вермонте он не может контролировать ни меня, ни мои действия любого характера. Вернувшись, я не позволила ему это делать. И в такой ситуации я оказалась, потому что не готова послать свои принципы ко всем чертям, не могу заставить себя произнести два простых слова.