Книга Клятвы и бездействия, страница 94 – Сав Миллер

А ведь она вполне предсказуема, я этого сама хотела, когда обратилась к Джонасу несколько недель назад.

Я хотела его.

— Ты никого не убила, – усмехается Джонас и убирает прядь волос с моего лица.

Сердце сдавливает от боли, она отдается в каждой мышце тела печалью. По его тону ясно, что это сделал кто-то другой, впрочем, неуверенность подсказывает, что он не знает кто. Нет ничего ужаснее, чем не знать, кто радикальным образом изменил твою жизнь.

Как всегда знала я.

— Я извиняюсь не за это.

Я никогда не знал, как себя вести в моменты извинений.

Не люблю их приносить, не люблю получать.

Особенно учитывая, что чаще всего это только слова. А сами слова ничего не значат, несут лишь то, что в них вкладывают.

Я медленно отстраняюсь от Ленни, складываю руки на груди. Она поднимает на меня зеленые глаза, смотрит, не моргая, и я жду появление слез.

Немного смазки, чтобы легче проглотить причину уязвленной гордости.

Она поднимает пальцами пряди темных волос, отливающих золотом, принимается накручивать одну из них на палец и судорожно вздыхает. Я внутренне напрягаюсь, готовый отразить поток эмоций.

Однако ничего не происходит, неожиданное для меня молчание раздражает еще больше.

— Значит, ты извиняешься, – произношу наконец я, решив подтолкнуть ее к разговору.

— Да.

— Хорошо. – Замолкаю, надеясь услышать что-то еще, но маленькая куколка просто стоит и неотрывно смотрит на меня. – Но я их не принимаю.

Она поводит бровями, на лице мелькает смущение.

— Почему нет?

— А я разве обязан? Простой демонстрации раскаяния недостаточно, чтобы я тебе поверил. Если ты сожалеешь, что так поступила, докажи.

Она размыкает губы, и в воздухе мгновенно появляется нечто темное. Нечто неестественное пульсирует между нами, похожее на скрываемое отчаяние, которого раньше я не ощущал в присутствии Ленни. Затишье перед бурей, в такие моменты жизнь замирает, в пространстве все тихо и неподвижно, и ты сразу понимаешь, что гроза неизбежно будет.

Накрываю ее рот ладонью и качаю головой.

— Не желаю слушать речь, которую ты подготовила. Или ты говоришь правду, или…

Она что-то произносит, дыхание щекочет кожу. Убираю руку ровно настолько, чтобы она могла говорить.

— Или что?

Пожимаю плечами, стараюсь прогнать мысль о том, как хорошо бы повалить ее сейчас на остров и целовать, пока мы оба не забудем слово «прости». Прикусываю внутреннюю часть щеки от желания извиняться перед ней постоянно, взять на себя все ее заботы, уложить на остров и наслаждаться близостью.

Господи Иисусе, Джонас, возьми себя в руки, идиот.

В голове мелькает образ Ленни рядом с тем придурком – ее бывшим. Касаюсь рукой больного места на голове и напоминаю себе, что не должен быть мягким.

— Ты художница, натура творческая, – говорю я, касаясь пальцем кончика ее носа. – Непременно что-то придумаешь.

Отстраняясь, выныриваю из кокона тепла вокруг нее и направляюсь к двери кабинета. Поднимаю планшет и довольно улыбаюсь, отметив, что даже экран его не треснул. Иду на крыльцо, попутно включая планшет, и продолжаю просмотр многих часов съемки камер.

Устроившись на деревянных качелях, закидываю ноги на перила, мерно покачиваюсь и погружаюсь в прошлое примерно на месяц, надеюсь, это поможет понять, кто приходил к бунгало.