Книга Разбейся и сияй, страница 71 – Сара Штанкевиц

Кэмерон: С пяти лет. После развода с мамой мой отец пару раз ко мне приезжал. Однажды мы провели вместе прекрасный день, и мне захотелось запечатлеть его на фотографии. Но фотоаппарата у меня не было, осталась только картинка в памяти. Тогда я взял лист бумаги и сам нарисовал фотографию, чтобы ее сохранить. После этого я редко выпускал из рук цветные карандаши. Я правильно сделал, нарисовав эту фотографию. Эта встреча с отцом оказалась последней, мы больше не виделись. Я как будто предчувствовал, что так случится, хотя был еще очень мал. А когда начал обучение, полюбил рисовать углем и стал на этом специализироваться.

По мере того, как Кэмерон мне открывается, я понимаю, насколько лучше все узнавать непосредственно от него самого. Я, конечно, могла бы расспросить Эндрю, но это не то же самое. Открыться другому человеку бывает очень нелегко. И тем прекраснее, когда это решают сделать двое.

Я делаю глоток уже остывшего чая и еще раз рассматриваю свой портрет. Под взглядом Кэмерона пульс учащается. Я сижу полуголая, в одной рубашке, на стуле у него дома; по телу разливается огонь.

Кэмерон: Не хочешь встать и подойти ко мне?

Я откладываю телефон и выполняю его просьбу. Такое впечатление, что время остановило свой бег. Он трогает теплыми ладонями мои щеки, проводит большим пальцем по коже. Как видно, я запачкала лицо углем, потому что подушечка его большого пальца почернела.

Уголки моего рта раздвигаются в улыбке, внизу живота возникает дрожь. Сознание близости и частичной обнаженности поднимает мой дух на головокружительную высоту. Взгляд приковывает четко очерченный треугольник торса, исчезающий за поясом тренировочных штанов. Я ничего не слышу, кроме шума сердца в ушах. Кэмерон притягивает меня к себе раньше, чем я успеваю настроиться, – подхватывает меня под зад и отрывает от пола. Потом разворачивает меня, сажает на обеденный стол и целует. Этот поцелуй мне уже знаком – он требовательный и в то же время нежный. Наши языки играют друг с другом, и я с каждой секундой все больше расслабляюсь. Освобождаюсь от чувства вины, подстерегающего меня за каждым углом, и особенно во сне, от слов матери, пытавшейся убедить меня, что этот мужчина мне не подходит, хотя она его совершенно не знает.

Я со вздохом впиваюсь ногтями в широкие плечи Кэмерона и придвигаюсь к нему еще плотнее, пока мое лоно не упирается во что-то твердое под тканью тренировочных штанов. Внутри меня закипает лава. Жар набухает, поднимается, начиная с голых подошв, все выше и выше – по икрам, к бедрам, которые обхватывают его ноги и требуют большего, как и мое лоно. Я вожу руками по спине Кэмерона, потом опять по лицу. Пальцы царапает легкая щетина, которая делает его еще привлекательнее. Наш поцелуй неистов, как хлещущий по оконным стеклам дождь.

Дыхание Кэмерона, как и мое собственное, становится сбивчивым, он подхватывает меня со стола и куда-то несет. Я не в состоянии открыть глаза, на веки давит огромный груз, но не сомневаюсь – в спальню. Через секунду я чувствую под собой мягкий матрац. Кэмерон ложится ко мне, раздвигает мои ноги и решительно занимает место между ними.

Я оставила рассудительность за порогом, поэтому и не думаю, поддаться сейчас или нет. Я просто хочу этого. Хочу сильно, до боли. Клитор трепещет от желания. Не помню, чтобы когда-либо испытывала такое возбуждение, как в этот вечер. Или уже ночь? Я потеряла чувство времени, забыла, какой сегодня день недели.