Книга Королевы и монстры. Шах, страница 92 – Джей Ти Джессинжер

Я вешаю трубку, спускаюсь на два этажа вниз и сажусь в свой «Эскалейд», припаркованный рядом с запасным выходом из гаража. Я еду к Старой Северной церкви – именно здесь бостонские патриоты забили тревогу, когда увидели английские корабли в начале Американской революции. Останавливаюсь на парковке и захожу внутрь через маленькую дверь в боковом приделе. Прохожу в центральный неф и шагаю вдоль пустых рядов скамеек, пока не оказываюсь рядом с исповедальней.

Я вхожу и присаживаюсь на узкую лавочку, закрывая за собой дверь.

— Благословите меня, отец, ибо я согрешил. Я не был на исповеди уже сто семнадцать лет.

Из-за резной деревянной перегородки слева от меня доносится усталый вздох.

— Мать твою за ногу, парень. Не потешайся над таинством исповеди!

Как и у меня, у отца О’Тула сохранился ирландский акцент еще с тех пор, как его нога впервые ступила на землю Бостона много десятилетий назад. Некоторые вещи очень живучи.

— Как поживаете, падре?

— Заканчивай херню молоть с этим «падре», пацан! – сердито говорит он. – Для тебя я все еще отец О’Тул, неважно, каким могучим и великим ты себя считаешь. А дела примерно так же, как и в прошлый раз. Я просто грешник, доживающий свой скорбный век.

— Разве не все мы такие?

— Некоторые – в большей степени, чем другие. Значит, ты пришел.

Меня забавляет его сварливый тон.

— Ага. Пришел. Все еще молитесь о моем спасении каждую ночь?

Он фыркает.

— Этот поезд ушел уже очень давно, сынок, и мы оба это знаем. Единственные О’Доннеллы, о которых я теперь молюсь, – это твои мамка с папкой, благослови Господь их души.

Он замолкает. Его голос становится на октаву ниже.

— Знаешь, твоя мать ужасно бы тобой гордилась. Даже несмотря на то, что ты навеки проклят за всю пролитую тобой кровь.

— А обязательно прибавлять последнюю часть, да?

— Я священник. Стыдить грешников – одна из обязанностей.

— Всегда хотел спросить. Почему я буду проклят, если убиваю только тех, в ком живет зло? На это ведь можно взглянуть и как на служение обществу.

— Пф. Эго – вот что в тебе говорит. Богу не нужны помощники, чтобы вершить свое правосудие, парень.

— Я не согласен.

— Конечно. С чем пришел на этот раз?

— Имя. Мне нужно, чтобы вы его передали.

— Кому?

— Вашему контакту в Русской православной церкви.

— А. Опять русские. Чертовы коммунисты.

— Нынче они скорее капиталисты, чем коммунисты.

— Что за имя?

— Михаил Антонов.

Он задумчиво замолкает.

— Почему оно звучит знакомо?

— Он лидер местной братвы.

Молчание. Когда отец О’Тул полностью осмысляет то, что я собрался сделать, он предупреждает:

— На большой кусок ты рот разеваешь, парень.

— Ага.

— Это привлечет много внимания.

— Точно.

— И очень дорого обойдется.

— Как и всегда.

— Спасибо вам, отец, – благодарю, выходя из исповедальни.

— Оставь пожертвование в обычном месте, сын мой.

— Оставлю.

Застегивая пиджак, я покидаю церковь в том же состоянии, в каком и зашел: проклятом. А потом отправляюсь по второму, домашнему адресу из списка Грейсона. С этим именем у меня связано нечто гораздо более личное, чем с тем, что я передал отцу О’Тулу, и я хочу разобраться с ним сам.

«Глаз за глаз» – примитивная идея, но весьма эффективная в моей работе.