Книга Нью-Йорк. Карта любви, страница 174 – Ками Блю

— Жалеешь? – спрашивает он немного погодя.

— Нет. А ты?

Его голос одновременно нежен и печален. Оборачиваюсь:

— Чье это?

— Одного шестнадцатилетнего мальчишки-неудачника, мечтавшего встретить невероятную любовь, такую, которой можно посвятить жизнь.

Поворачиваюсь и привстаю, чтобы лучше его видеть:

— То есть это твое? Я думала, ты только цитируешь других.

Он снисходительно улыбается:

— Любой, кто по-настоящему любит поэзию и литературу вообще, рано или поздно пытается писать сам, Грейс. О моих попытках никто не знает.

Кроме меня…

— Мне нравится думать о сексе как о еще одной разновидности поэзии, поэзии реальности, от кожи женщины до ее мыслей. – Он прижимает меня к себе. – Наш сегодняшний опыт – это шедевр, которого никто прежде не читал и не прочитает.

Отворачиваюсь, чтобы скрыть непонятное смущение, а Мэтт целует меня в затылок, глубоко вдыхая мой запах.

Как я смогу стереть из памяти этот долгий рассвет, принадлежавший лишь нам двоим, и то, что тут произошло? Не знаю. Знаю только, что через какое-то время мы уснем, обнявшись, а когда проснемся, сказка кончится.

МЭТЬЮ

Укутав спящую Грейс вторым одеялом, отправляюсь на пробежку. Снова прижать к себе ее, обнаженную, просыпающуюся, и не начать заново было бы выше моих сил. Хотя, по идее Грейс, мы раз и навсегда должны были избавиться от навязчивого влечения. Все просто, верно?

Что до меня, я уверился в обратном: после секса с ней жгучее желание брать ее раз за разом в любых позах, доводя до нескончаемых оргазмов, как нынешним утром, стало моей насущной потребностью.

Бегу по улицам Форт-Грин-парка, чувствуя, как играют внутренние мышцы бедер. В крови столько адреналина, что я мог бы галопом домчаться до Бруклинского моста. Морозец проникает под куртку и термофутболку, холодя потную спину. Позднее субботнее утро выдалось по-декабрьски ветреным, оно обещает скорый снег, так и не выпавший ночью. Парк ждет его, протягивая к небу голые ветви. Захожу на второй круг, гадая, проснулась ли Митчелл и, если да, о чем сейчас думает.

А о чем думаю я сам? Что был дураком, потому что даже после наших самых бурных ссор, когда накал страстей мог, казалось, выжечь всю округу, не представлял себе, как это – трахаться с Митчелл по-настоящему. До сих пор ощущаю на губах ее вкус. От мысли, что я вернул себе каждую каплю наслаждения, которое ей доставил, я нервничаю. Это нехорошо.

Продолжаю бежать, давно превысив обычное время. Сегодня нужно как следует утомиться. Но неожиданно обнаруживаю себя на Ливингстон-стрит, у порога собственного дома. Интересно, она еще там?

От страха, что Грейс удрала, воспользовавшись моим отсутствием, делается не по себе. Взлетаю по ступенькам. Уходя, я оставил ей записку: «Ешь что хочешь. Мой холодильник, в отличие от твоего, полон. Так что пользуйся, Митчелл. Я на пробежку. Мэтт».

Однако, зная ее, нельзя исключить, что она проигнорировала меня напрочь и поступила по-своему. При мысли, что она ушла, в глазах темнеет, но еще на подходе слышу громкую музыку. Играет одна из моих пластинок. С облегчением вставляю ключ в замочную скважину. Это «Can’t Take My Eyes Off You» Фрэнки Валли. Открываю дверь и глупо улыбаюсь от неожиданности. Наша саркастичная, сварливая Митчелл, размахивая вымазанным в тесте половником, во всю глотку подпевает Валли, сопровождая вокал диким танцем. На плите, судя по дыму, в море масла жарятся оладьи.