Книга Нью-Йорк. Карта любви, страница 175 – Ками Блю

Следует припев. Грейс, продолжая вопить и жутко фальшивя на каждой «baby», исполняет смелый пируэт и видит меня, который изумленно на нее таращится. Покраснев, она кидается к проигрывателю, бормоча невнятные извинения, и собирается уже поднять иглу, но я успеваю первым.

— Не надо, – останавливаю ее. – Просто давай уменьшим громкость, пока соседи не вызвали полицию. И похоже, что-то горит.

— Ой! – Грейс поспешно возвращается к плите с половником вместо микрофона, и я улыбаюсь.

Волосы у нее опять, как когда-то, сколоты карандашом. Какое счастье, что она в пижаме и свитере. Оставайся она до сих пор полуголой…

— Чем будем поливать? – интересуется повариха, тыча половником в горку золотистых оладий. – Твои запасы соусов, Говард, скуднее, чем у диабетика. Ни шоколадной пасты, ни кленового сиропа – словом, ни-че-го. – Она вздыхает. – Обнаружив масло, я решила, что у меня галлюцинации.

Снимаю ветровку, оставшись в термофутболке асфальтового цвета, и присаживаюсь на табурет у стойки:

— А ты не заметила, что оно топленое?

— Топле… что? – Грейс косится на меня, добавляя очередную сладкую лепешку к и без того немалой стопке.

— В нем не содержится молочного белка, – поясняю. – Стопроцентные жиры.

— Хмм, разве это не противоречит твоей философии еды, мистер Занудный-Приверженец-Правильного-Питания?

— Ничуть. Оно предназначено для использования в крошечных дозах, а не для фритюра, – киваю на шкворчащую сковороду.

— Не нравится – не ешь! – Она бьет меня по руке половником, когда я пытаюсь стащить одну оладью.

— После показательного выступления мне требуется восполнить энергетические запасы, – скромно поясняю я.

— Пижон, – ворчит она, еще больше покраснев.

Встаю достать из холодильника фрукты и сушеную кокосовую стружку.

— Согласно твоей теории, мы больше не должны заниматься сексом, а вот готовить мне завтрак – ради бога. Разве это теперь твоя прерогатива?

— Это простая любезность, – без запинки отвечает Грейс, словно заранее обдумала ответ на вопрос. Голову даю на отсечение, так оно и есть. – Если бы сегодня утром я удрала…

Часы на стене показывают половину двенадцатого. Утро, ага.

— …Если бы я удрала, ситуация сделалась бы щекотливой. Как будто я думаю, что совершила ошибку. Короче, клише из ромкомов.

— Которые ты ненавидишь.

Нарезаю в миску кружочками банан, туда же отправляется киви.

— Вот именно. Но не в этом дело. Никакой ошибки не было, правда? – Она исподтишка косится на меня, выключает плиту и ставит сковородку в раковину. – Это был хорошо продуманный шаг навстречу нормальности.

Похоже, она в самом деле верит в эту чушь.

— Иначе говоря, мы завтракаем как вынужденные коллеги, – вдумчиво киваю.

— Как уже не раз делали. – Она смотрит в миску с нарезанными фруктами. – Слушай, не надо тут выкладывать картину Арчимбольдо, мы должны их есть, а не любоваться.

— И чего же, по-твоему, следует избегать, дабы не переходить грань, отделяющую «коллег» от «людей, которые переспали и им чертовски понравилось»? Так, просто для уточнения?

— Не заносись, Говард. – Грейс знакомо приподнимает бровь. – Кто тебе сказал, что мне понравилось?

Знаю, не надо бы этого говорить, но очень хочется пересечь границу, которую она строит. Тем более это чистая правда.

— Ты кончила три раза, Митчелл. Твои стоны слышали даже на Манхэттене.