Книга Нью-Йорк. Карта любви, страница 238 – Ками Блю

— …Практически невероятно, что ее внесут в список, – заканчиваю я.

— Цирроз привел к возникновению аденокарциномы, и состояние печени вашей матери весьма скверное. Крайне важно, чтобы она с этого момента постоянно проходила терапию, проверялась на варикозное расширение вен, прошла детоксикацию и соблюдала правильную диету, чтобы на как можно более долгий срок сохранить остатки печени. В общем, зависит от того… как долго она хочет жить.

Дышать становится еще труднее. Ив вообще не умеет заботиться о себе. Подумать только, во что она превратилась, да еще и меня за собой тянула.

— Если хотите, можете ее навестить, когда она очнется после анестезии и ее переведут в палату.

Слегка похлопав меня по плечу, Фан уходит, оставив меня одного и в отчаянии.

* * *

— Спасибо, что позволил воспользоваться своей страховкой.

Голос у Ив слабый и надтреснутый. К иглам в венах тянутся трубочки капельниц, из-под простыни свисают трубки дренажа, в носу зонд. Я в стерильном комбинезоне сижу рядом с кроватью. Палата пуста и белым-бела: белые стены, простыни, мои мысли, которые невозможно сложить во что-то определенное. Вспоминаю, как сам очнулся в похожей палате после того, как мне прооперировали ножевое ранение. И госпитализацию дедушки для прохождения химиотерапии, его печальную и ломкую улыбку последних дней.

Мои чувства к матери смутно-мимолетны. Она серьезно больна, почти мертва. Если бы я разыскал ее вместо поездки в Алтуну, она была бы на шаг дальше от пропасти. В то же время я ее ненавижу и презираю. За то, во что она себя превратила; ее тело – ветхий дом, в котором никто больше не живет.

— Тебе сделали срочную операцию.

Монотонно перечисляю ей вероятные осложнения и риски, после чего задаю один-единственный вопрос, звучащий с ноткой сочувствия:

— Почему ты ходила к коновалу, Ив?

Ее голубые глаза увлажняются, на меня она не смотрит.

— В больницу меня бы не приняли…

— Ты должна прекратить пить и накачиваться дурью, – жестко обрываю я.

Ив хлопает веками, отводит прядь грязных обесцвеченных волос, зацепившуюся за трубку капельницы.

— Я не закидываюсь с тех пор, как посадили твоего отца, – пытается соврать она.

— В твоей сумочке я нашел сигареты, марихуану и таблетки. Эта все та же наркота, какую я помню с детства, – уже не сдерживаю негодование.

— Мэтти, прости… мне очень жаль.

— Я разговаривал с местным гепатологом, он готов начать лечить тебя от цирроза хоть сейчас. Тебе придется принимать лекарства и витамины, ходить к психологу, придерживаться диеты и…

— Мэтью, у меня нет дома, – прерывает она мой спич. – И нечем платить.

Знаю. Как и то, что́ это означает для меня. Увидев мать, я больше не могу притворяться, что ее не существует. Никак. Так уж меня воспитал дедушка Пол.

— Я не могу тебя простить, не проси, – говорю ей. – То, что я пытаюсь тебе помочь, ничего не значит. Ты можешь пока пожить у меня. Будешь лечиться. Постараюсь найти тебе работу, но на это понадобится время. Только чтобы ноги твоей в Браунсвилле не было. Кто тебя там ищет?

Ив удивленно моргает, под глазами черные круги.

— Уже нашли, – запинаясь, признается она. – И выгребли все подчистую.

Ага, поэтому она и пришла ко мне. Выбора не осталось.

— Вот и не ищи приключений на свою голову, если хочешь от меня помощи. Завязывай пить и воровать. Короче, завязывай со всем.