Книга Потерянный для любви, страница 31 – Мэри Элизабет Брэддон

— Будь у меня капитал, я мог бы сделать что угодно! –  рассуждал он. –  Дайте мне точку опоры в размере тысячи фунтов, и под конец жизни я сравняюсь в богатстве с Ротшильдом.

Его дочь обычно сидела, положив локти на стол (за что ей сильно доставалось от бабушки, никогда не забывавшей о приличиях), и, приоткрыв рот, взирала на отца распахнутыми глазами.

Он умудрился вложить в юную головку глубочайшую веру в свою гениальность, не прилагая к этому никаких усилий, ибо его разглагольствования о собственных талантах и о том, что ему суждено еще сделать, когда рок устанет ему противостоять, были в основном внутренним монологом или выпуском пара, порожденного живым воображением и лишней пинтой дешевого пива.

Луиза Гернер слепо верила в отца и жила в состоянии постоянной обиды на общество в целом за пренебрежение и жестокость по отношению к ее родителю. Каким суровым казался мир, в котором такой человек, как Джаред Гернер, не имел положения и власти, экипажей и лошадей, прекрасного дома, дорогой одежды и всяческих благ для повседневных нужд! Должно быть, какая-то шестеренка сломалась в механизме Вселенной, и поэтому Джареду приходилось носить потрепанные ботинки и перебиваться скудными обедами. Это ощущение, привитое болтовней родителя, росло вместе с Луизой и проявлялось в виде скрытого недовольства, которое пропитало характер девушки и даже читалось на красивом молодом лице, изысканной копии отцовского: глаза больше, их оттенок нежнее, рот меньше и более утонченной формы, но та же смуглая кожа и волнистые черные волосы, тот же немного цыганский взгляд и непокорная гордость в каждой черте. Красотой Луиза Гернер была сродни падшим ангелам, в ее прелести даже восхищенный взгляд различал нечто дьявольское. И все же Лу была не такой уж и плохой девчонкой, как говаривал мистер Гернер, пребывая в хорошем настроении. На Войси-стрит не было благодатной почвы для эгоизма или тщеславия. И хотя другие пороки там охотно прорастали и распускались, эти нежные цветы зла никто не подпитывал. Луиза даже помыслить не могла, что кому-то придет в голову разузнать, что ей нравится, или способствовать исполнению ее желаний, а потому повзрослела еще до того, как собрала волосы на затылке и удлинила юбки потрепанных платьев, начав принимать жизнь такой, какая она есть. Ее уделом было довольствоваться плевелами вместо зерен, сидеть на самом неудобном стуле, спать на жалком краешке бабушкиной кровати, вставать первой и ложиться последней, бегать по поручениям в сырую погоду, носить туфли, которые давно перестали защищать ее ноги, доедать косточки от каре барашка и хрящеватые обрезки стейка и очень часто в качестве воздаяния за дневной труд получать выговор от отца, приправленный парой проклятий, или целый час выслушивать придирки от бабушки.

Тяжелая ей выпала жизнь, и Лу знала это, как и то, что она красивее и умнее соседок. Отражение в недостойном ее красоты зеркале с амальгамой, сошедшей на изнанке пятнами, как при кожной болезни, говорило ей, что в ее лице больше жизни и цвета, чем в лицах окружавших ее молодых женщин с Войси-стрит: в разной степени изможденных, бледных и преждевременно состаренных заботами. Стоило ей выйти на улицу, и четверти часа не проходило, как в ее адрес звучал какой-нибудь откровенный комплимент. Но это не добавляло ей тщеславия. Что толку от внешности без прекрасного платья и экипажа?