Книга Потерянный для любви, страница 30 – Мэри Элизабет Брэддон

Дочь Джареда помогала бабушке в бизнесе и домашних делах, прислуживала жильцам, бегала по поручениям, убирала, как могла, там, где все вечно казалось грязным, и терпела немало ворчливых упреков от пожилой родственницы, которые называла придирками. Родственница же «возглавляла» бизнес (по ее словам) и готовила деликатесы для семейного стола, что требовало крайней вдумчивости и старания, поскольку, любопытно отметить, люди, чья еда скудна, нерегулярна и неизвестно откуда берется –  как та пища, что вороны приносили пророку^[23], –  склонны к чрезвычайной щепетильности в ее приготовлении. Джаред был таким же страстным гурманом, как и какой-нибудь завсегдатай элитарного клуба.

Помещение, которое в традиционном обществе назвали бы гостиной, но на Войси-стрит это считалось парадной на первом этаже, было святилищем мистера Джареда Гернера. Это была самая важная комната в доме и лучшая для сдачи внаем, как, беспрестанно вздыхая, говорила миссис Гернер, так что уступить ее Джареду означало лишиться надежного источника дохода. Но занятия Джареда требовали северного света, а первый этаж выходил на север и, более того, центральное окно было увеличено до потолка для нужд какого-то живописца, проживавшего здесь в былые дни, до того, как Войси-стрит стала недостойной мира искусства.

Джаред был художником, и высокое окно подходило ему как нельзя лучше. Он был настоящим мастером в искусстве подделывания картин и скрипок и вполне преуспел в обеих сферах, особенно во второй, представлявшей собой сложный и таинственный процесс на грани магии, поскольку при помощи определенных лаков и дымящего камина Джареду иногда удавалось превратить самую простую скрипку в «амати» или «гварнери». С картинами он тоже понемножку колдовал, превращая кустарщину местных маляров-оборванцев в настоящего Тенирса^[24] или Остаде^[25], Рубенса или Ван Дейка, в зависимости от рыночных тенденций.

Половина картин на Уордор-стрит^[26] прошла через руки Джареда. Жеманные, с оголенными плечами златокудрые красотки в манере Лели^[27] –  он изучил их до кончиков пальцев, до мельчайшего узора на кружевном воротничке, задумчиво разглядывая по ночам с черной трубкой в зубах и пуская табачные облака по их пресным улыбающимся лицам, пока подсчитывал шансы аутсайдера или просматривал результаты признанного фаворита ближайших скачек. Джаред не складывал все яйца в одну корзину. Иногда он занимался биржевыми спекуляциями, совсем по мелочи: покупал акции в новых совместных предприятиях и снова продавал, а временами не мог их оплатить, открыто попирая требования директоров, поскольку пытаться принудить мистера Гернера выполнить свои обязательства было бы пустой тратой денег. Он приложил руку почти к любому делу, как он шутливо хвастался, от азартных игр до убийства по неосторожности. Он даже немного поработал частным детективом, и, хотя так и не стал своим в этой сфере, некоторые выдающиеся умы этой благородной профессии признавали, что он хорошо шел по следу.

Это был широкоплечий, крепко сбитый мужчина; что-то цыганское читалось в его смуглом лице и сверкающих черных глазках –  маленьких, но необычайно ярких и оттого эффектных. Кочевая жизнь словно наложила отпечаток на его черты: некая безрассудная дерзость присутствовала в его взгляде, изгибе губ и даже в резкой волне жестких черных волос. Он вполне уместно смотрелся бы посреди сельской пустоши, с золотыми серьгами и коробом лоточника на спине в поисках своей добычи. Даже его образ жизни на Войси-стрит был отчасти цыганским, хотя и уединенным: богемный затворник, который предпочитал есть отдельно, в укромном уголке подле очага, сидя в единственном удобном кресле, а потом в одиночестве курить и строить планы. Женщины его семьи были ему скучны. Паршивая комнатка внизу, где они жили: спали, готовили пищу и ели (жалкое подобие гостиной позади магазина, где кровать, на которой спали ночью, в дневное время тщетно пыталась сойти за шкаф), –  редко удостаивалась его присутствия, а если мать или дочь направлялись к нему в комнату, то смиренно стучались, прежде чем осмелиться войти. Только когда был в особо приятном расположении духа –  в Сити или на ипподроме все ладилось либо же сбывал с рук очередных «амати» или «рубенса», –  Джаред снисходил до ужина с родней в душной маленькой комнатке под лестницей. Тогда его душа воспаряла над шпротами или жареной требухой, и он делился с ними планами или сетовал на судьбу, которая не наделила его неограниченными средствами.