Книга Потерянный для любви, страница 40 – Мэри Элизабет Брэддон

Джаред, воодушевленный чеком, который Уолтер только что выписал ему за «яна стена», был на редкость красноречив. Они обсудили все картины этого года, удостоив каждую гораздо более низкого места, нежели то, которое присудила публика; развенчивали критиков; смеялись над толпой, что восхищается из рабского подражания –  как овцы следуют за бараном; короче говоря, прошлись по всей гамме доводов, которые составляют основное утешение неудачников.

— В последнее время вы здесь не частый гость, мистер Лейборн, –  сказала миссис Гернер, когда разговор немного утих, а мужчины отодвинули стулья от стола и приготовились подымить после ужина перед узким камином (Джаред ближе к дочери, почти скрытой в тени громоздкого кресла). –  Я начала думать, что вы о нас позабыли.

— Вы ко мне несправедливы, миссис Гернер, –  весело ответил молодой человек. –  Не имею привычки забывать старых друзей даже ради новых, которыми я, кстати, обзавелся с тех пор, как навещал вас в прошлый раз –  не помню когда…

— Во вторник миновало две недели, –  подала голос Луиза из своего угла. –  Не знала, что можно так быстро завести друзей.

— Ого, мисс Гернер! А вы, оказывается, можете быть саркастичной и меткой, если пожелаете. Ладно, пусть будут знакомые –  хотя нет, в силу исключительных обстоятельств все-таки следует считать их друзьями.

Джаред полюбопытствовал, что же это за исключительные обстоятельства. Лу сидела очень тихо, поджав ноги в большом кресле, глаза поблескивали в тени.

Уолтер, вдохновленный шестипенсовым элем, дал волю природной откровенности и несдержанности, рассказав все, что было только можно, о мистере Чамни и его дочери. Что Флора была самым красивым созданием, которое он когда-либо видел в жизни, ну или если не самым красивым, то самым интересным, самым обаятельным, самым милым.

— Вздумай я нарисовать ее портрет, и десятка человек не нашлось бы, кто б захотел на него взглянуть, –  заключил он, –  ибо все самое яркое и лучшее в ее красоте ускользнуло бы от моего карандаша. В ее лице есть нечто одухотворенное, что поражает в первый момент, однако через две недели после знакомства, видясь с ней почти ежедневно, я так и не могу сказать, в чем именно заключено ее обаяние: не то в мягких голубых глазах, не то в милом чутком ротике или в восхитительной улыбке, которая вдруг вспыхивает и нарушает задумчивый взгляд. Я и впрямь не знаю и не буду пытаться ее описать, но она самая пленительная девушка.

Он произнес это мечтательным тоном, скорее себе, чем слушателям.

Лу еще глубже забилась в угол –  свернулась калачиком в своем укрытии, словно в ее натуре и вправду проснулось что-то змеиное. Должно быть, имелась в ней какая-то скрытая жилка зависти и недоброжелательности, извращенное чувство, порожденное бедностью и убожеством, ибо похвала чужой красоте пробудила в ее груди угрюмый гнев. Этот образ женщины, очаровательной самой по себе и жившей в прекрасном окружении, ранил ее так же остро, как преднамеренное оскорбление. Казалось, это был лишь окольный путь сказать ей, насколько она низка, посредственна и недостойна.

— Хм! –  воскликнул мистер Гернер с веселым намеком. –  И эта молодая леди с одухотворенным лицом –  единственная дочь богатого отца, компаньона вашего покойного дяди, и вы видите ее каждый день. Похоже, дело идет к церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер!