Книга Потерянный для любви, страница 49 – Мэри Элизабет Брэддон

— Дайте мне стиль старых мастеров, мистер Лейборн, –  замечала она перед уходом. –  Не хочу вас обидеть и не сомневаюсь, что, когда Ламинария проступит немного яснее, картина выйдет очень захватывающей. Но не надо мне тут рассказывать про ваших Миллесов^[47], Бельморесов^[48] и Олманов Хунтов^[49]. Дайте мне старых мастеров. Взгляните на их оттенки и мягкость, как все приглушено в прекрасный насыщенный коричневый цвет и гладко, как стол красного дерева. А прижмите нос к одному из этих Миллесов? Тут же почувствуете, какой там холст шершавый –  что тебе дорожка из гравия, вся краска положена пятнами и полосами, будто скребком. Дайте мне Рембрена или Вандилька –  у одного из их «Святых семейств» такие же прекрасные оттенки, как у скрипки Страдивари.

К подобной критике мистер Лейборн мог относиться только с полным смирением.

— Я испытываю безграничное уважение к старым мастерам, –  говорил он. –  Рубенс и Ван Дейк были гигантами. Да, миссис Гернер, отличные ребята эти старые мастера! Они даже сэра Джошуа^[50] уложили на лопатки. Он увидел в итальянской школе нечто такое, чего современное искусство –  даже его собственное –  никогда не достигнет.

Визиты миссис Гернер обычно заканчивались обедом, который почтительно предлагал и оплачивал художник. Уолтер бежал в рыбную лавку за изрядной порцией устриц, щедро прибавляя к ним эдинбургского эля из ближайшего паба. За каких-то десять минут стол Джареда очищался от хлама в виде бумаг, банок из-под клея, кистей, напильников и буравчиков, и на нем устраивалось что-то вроде пикника. Лу, с вновь зародившейся склонностью к порядку, умудрялась для таких случаев всегда держать наготове чистую скатерть, хоть ей и приходилось стирать ее в тазике по ночам после отцовского ужина.

Мистер Лейборн получал странное удовольствие от этих домашних пикников –  более острое, чем от ужинов на Фицрой-сквер, хотя не такое чистое. Как бы ни был он откровенен в присутствии мисс Чамни, не имея ни дурных мыслей, которые нужно было бы скрыть, ни злых намерений, маскируемых под вежливую речь, здесь его душа раскрывалась полнее, а вполне приятная сущность смело проявлялась в самых ярких красках. Он знал, что им восхищаются, что Луиза поклоняется ему, как туземец своему идолу. Милые словечки, взгляды украдкой, силы и значения которых она сама не понимала, так много ему открывали, и молодой человек грелся в их лучах без всякой задней мысли. Да он никогда и не имел тайных помыслов. Он безмятежно отдавал себе отчет в благотворительной природе своих намерений по отношению к бедной глупышке, и образ пансиона затмевал в его голове все волнующие мысли. Пусть сегодня она слегка боготворит его, если так хочет; почитание уже придало новую утонченность ее манерам, духовность ее странно красивому лицу. Она обучалась в лучшей школе, которую только можно изобрести для женщин, –  той, где чувства и эмоции дополняли слова педагога.

Даже присутствие миссис Гернер не умаляло приятности этих пикников. Она, вероятно, была не из тех, кого художник выбрал бы для трапезы tete-a-tete, но в качестве третьего лица он находил ее вполне милым персонажем. Раздухарившись под воздействием бутылочного эля и сбросив тяжкое бремя скорби, которое она привыкла нести по жизни, старушка отпускала нелепые замечания в духе миссис Малапроп^[51]; рассуждала на тему жизни как лабиринта, извилистые повороты, зигзаги и неожиданные тупики которого частенько ее озадачивали; вспоминала свое прошлое –  очевидные надежды и ожидания воспитанной молодой женщины, которые разбились о последующий опыт. Но о том ушедшем времени она всегда говорила туманно –  положение, которое она когда-то занимала, и причины ее падения были в равной степени скрыты от художника. Даже в самые доверительные минуты, когда болтала за кружкой пива и устрицами, она никогда не спускалась с небес обобщения на твердую почву конкретных деталей.