Книга Год моего рабства, страница 65 – Лика Семенова

Я должна все исправить. Сказать то, что он хочет услышать. Делать то, что он хочет, если это уменьшит мои страдания. Игры в гордость кончились. Но что я должна сказать теперь, после того, что уже наговорила в каком-то необъяснимом припадке?

Я открыла было рот, но на мои губы тут же легли темные пальцы:

— Я больше не желаю тебя слушать. Не смей открывать рот. Пока я не позволю. Теперь будешь слушать ты.

Он не убрал руку, лишь сильнее надавил так, что от зубов стало больно:

— Не хочешь покориться мне — покоришься десяткам других. Я лично за этим прослежу. Ты поймешь, что такое новые господа. Одни за другими. С фантазией и без. Кажется, именно это тебе обещали. Наши желания не расходятся… значит, осуществятся в двойном размере. Это тоже своеобразная… любовь… о которой ты, оказывается, любишь рассуждать. Посмотрим, насколько тебя хватит. Я буду с нетерпением ждать, когда ты приползешь. А ты приползешь, потому что слишком мало знаешь. — Он вновь коснулся моей щеки: — Но я не зверь. И болезнь, и лекарства размягчают разум, и я дам тебе шанс. Последний. Когда ты выйдешь отсюда и будешь в состоянии как следует меня отблагодарить.

Мои губы вновь дрогнули, но он надавил еще сильнее. Бегло огляделся, схватил с медицинской стойки самоклеющуюся повязку и просто припечатал, будто влепил пощечину.

— Я велел заткнуться.

Кондор тут же развернулся и вышел.

Я с трудом отлепила неверными пальцами от губ эту медицинскую дрянь. Повязка уже была мокрой от слез. Что я наделала? Что я только что наделала? Я обезумела, как эта полоумная стерва!

По истерзанной спине прокатила волна мучительного жара, возвращая боль. Так драли ссаженные колени, когда я падала в детстве. Ранки покрывались засохшей коркой и тянули при каждом движении. Сейчас эти ощущения многократно усилились, но были уже не важны.

Он нарочно застал меня врасплох, не позволяя опомниться. Глумился, наслаждаясь моей беспомощностью. Провоцировал. И я поддалась. Просто, легко, предсказуемо. Он знал это. Как и прекрасно знал, что в итоге я сдамся, если во мне осталась хоть капля разума. И теперь этот жест будет выглядеть еще отвратительнее после жалкой бессмысленной бравады. Только бы он не лгал, что будет лишь он один. Но разве можно верить чудовищу из Кольер? И как пережить такое унижение?

Меня передергивало от воспоминания о его касаниях, от того, как реагировало мое отравленное тело. Я чувствовала себя грязной, распластанной. Просыпалось какое-то звериное плотское чувство, в котором не было ничего от сердца. Лигур всего лишь превращал меня в похотливую податливую самку. И теперь то, что до этого момента представлялось наивным и глупым, обращалось в желанные воспоминания, из которых я по крупице выуживала настоящее. Я думала о Грейне, цеплялась за прошлое. Сейчас я была благодарна ему за то чувство влюбленности, в котором находилась несколько недель. Оно было, и теперь я хотела его сохранить, как самый ревнивый секрет. Такой инородный в этом ужасном месте.

Я вспоминала, как пело внутри, как сердце трепыхалось бабочкой. С каким нетерпением по вечерам я смотрела на часы. Для него я тоже была лишь развлечением. Но теперь мне было хотя бы понятнее. Грейн не мог серьезно смотреть на меня. Жалкая имперка не пара высокородному. Но я помнила свой трепет. Помнила, как мне хотелось касаться его губ, его лица, его волос. Слушать его, смотреть на него. Просто быть рядом. И пусть с его стороны все оказалось обманом, с моей — не было ничего честнее. Совсем иное чувство: легкое, звенящее. Даже после всего, что случилось потом, я не ощущала себя грязной, как сейчас. Несчастной, глупой, обманутой, получившей неприятный урок, но не раздавленной и запачканной. Я ничего толком не знала о любви, но моего ничтожного опыта хватило, чтобы отделить желания плоти от желания сердца, увидеть эту тонкую разницу. Но в касаниях лигура тело существовало отдельно от разума, оно будто переставало быть моим.